— Я познакомился с вашей милой женой, — сказал утомленно генерал. — Была на похоронах вашего отца. Мы поможем найти ее.

— Помогите, товарищ генерал, — сказал Павел тихо.

— Я прослежу, — пообещал генерал. — Сделаем запросы. После курсов она была ранена. И теперь не известно, где находился.

Курт взял Павла за плечи:

— Когда-нибудь мы обязательно встретимся в нашей Саксонии.

Слово «нашей» он произнес с холодным, тяжелым нажимом.

Полк, куда возвращался майор Донцов, уже успел перебазироваться под Краков. Июль сорок четвертого года плавился от жары, чадных пожарищ.

Павел летел из военного санатория в стареньком «Дугласе», летел, радуясь своей жестокой, но в то же время счастливой судьбе. После бесконечных скитаний по вражеским тылам ему снова суждено было быть среди своих, снова летать и воевать с боевыми побратимами. Правда, эта самая судьба может еще не раз изменить ему, так как на плечи Павла отныне легла тяжелая ноша, которую он сам на себя взвалил после разговора с генералом и сам теперь будет за нее в ответе, перед собственной совестью и страной. То, что мог бы сделать Гельмут со своими далекими саксонскими друзьями, теперь должен был выполнить майор Донцов. Чтоб оно пропало, проклятое осиное гнездо!

Самолет дрожал от гула моторов, металлический кузов тонко вибрировал, и Павел вдруг вспомнил далекий, почти нереальный полет в другом «Дугласе» осенью сорок второго. Но теперь он летел не на восток, а на запад, летел один, в пустой машине, ни раненых, ни Марины, ни Гельмута, Летел в самое пекло.

Сели, когда уже была почти ночь. Павел соскочил на землю, вдохнул всей грудью щекочущий дух разомлевшего поля, огляделся. И тут кто-то весело, с размаха хлопнул его по плечу.

Майор Гундадзе! Вместе начинали войну еще под Львовом. Теперь он уже командир авиационного полка. Вот это встреча! Дрался, помнится, с немцами отчаянно, пока самого не подстрелили. А оказывается, вот он, живой!

Воротник кителя расстегнут, большое, с мясистым носом лицо пышет здоровьем.

— Генацвале, мой любимый! Гамарджоба!

Они пошли, возбужденно разговаривая, к ближайшему лесу. Между деревьями просматривались строения, видна была полевая кухня, немного в стороне — большая, просторная палатка санчасти.

В командирской землянке было душно. Горели аккумуляторные лампы, пол посыпан болотной травой. Гундадзе присел к столу, спиной привалился к обитой сосновыми жердями стене.

— А мы тебя ждали, — выдохнул он, вытирая платком пот с лица и шеи. — Садись. Тут пакет прибыл со ста печатями. Сверхсекретно! Дело, скажу тебе, не из легких.

— Кому сейчас легко на войне? — нахмурился Донцов.

— Так-то оно так, Паша, только маршрутик у тебя будет далекий. До самой Саксонии. Слышал я, что ты сам напросился.

— Нет, Михал, приказ. А Саксония не так уж далеко.

— Аника-воин! — с любовью глянул на своего старого друга майор Гундадзе. — Стратегическая разведка не может ничего «вытянуть», а мой Пашка своими глазами хочет разглядеть их саксонские тайны? Ну что ж, на то мы и полк специального назначения. Но без иллюзий! Тяжелое дело ты взвалил себе на плечи, майор.

— Говорю же тебе: приказ! — словно обидевшись, отрезал Донцов. — Кому-то все равно нужно это делать.

— Аи, вечно ты лезешь туда, где тяжелее. — Гундадзе обнял его за плечи. — Ну хорошо, хорошо… Как-нибудь управимся… — Гундадзе повеселел. — У меня есть грузинское вино, домашнее. Давай выпьем за наших друзей, где бы они ни были.

Он закряхтел, нагнулся, достал из-под стола большую плетеную сулею. Медленно разлил в металлические кружки. Густое красное вино захватывало дух и горячей волной разливалось по телу. Горная сказка! Солнце Кавказа! Его привезли командиру из далекой деревни, с родных виноградников. Целой делегацией приезжали.

А Донцов рассказывал другу о Марине. Ей, оказывается, сообщили, что он погиб, она уехала учиться на радистку, и следы ее затерялись…

Гундадзе и Донцов вышли из землянки. Тишина стояла над землей. Не было слышно даже далекого фронтового гула, и ракет не было видно, этих мертвенно-зеленых, красных, белых ракет, от которых так щемит сердце. Павел молчал, вдыхая хмельной аромат уснувшего поля, и казалось, будто эта ласковая ночь, этот притихший фронтовой аэродром, эта замершая в тревоге земля не существуют на самом деле, будто нет ничего настоящего в окружающем, настороженном, притаившемся мире, а плывет лишь мысль, пронизанная грустной нежностью, грустной болью, плывет прошлое, плывет эта ночь, плывут все грядущие ночи и все грядущие дни.

— Мне кажется, что я скоро ее встречу, — тихо сказал Павел. — Такое чувство, что встречу, и все.

— А что, вполне возможно. — Гундадзе посмотрел на него. — На войне случаются удивительные вещи. Например, знаю я одну женщину…

— Какую женщину? — оживился Донцов.

— Спокойно, спокойно! Это только предположение. Слышал, в соседнем «хозяйстве» воюет летчица Донцова.

— И ты молчал?

— Дорогой мой, я за войну встречал пять Донцовых. Не нужно делать детонации. Посмотрим, поищем. Найдем, наверно.

— Дай мне машину. Немедленно!

— Вот беда! — всплеснул руками Гундадзе. И, вздохнув, сознался: — Она точно не твоя. Я уже расспрашивал.

Говорят: ужасная баба! Все мужики ее боятся. — Гундадзе сжал руку Павла. — Потерпи, браток. Мы ее обязательно найдем.

Они подошли к лесу, и Гундадзе, показывая на замаскированный самолет — черный крылатый призрак, — сказал как бы невзначай:

— Твой «ил».

— Не понимаю, — удивился Донцов.

— Всех пересаживают на штурмовики, — успокоил его Гундадзе. — Ты не жалей. Чудесная машина! Наш полк перевели на оперативную разведку. Задание фронта и Ставки. Вызываем огонь на себя. Да что там тебя учить! Фиксируем вражеские объекты в глубоких тылах. Только штурмовик это может. Идешь над самой землей и ждешь, когда ударят по тебе. Нижняя броня, конечно, гарантирует от случайностей, от какого-нибудь дурного осколка или пули. Но прямое попадание… Одним словом, теряем ребят. Каждый день кого-нибудь… — Гундадзе помолчал, а потом заговорил глухим, поникшим голосом: — Однажды я вел два звена от Констанцы. Сашу Переверзева помнишь? Подбили над морем. Сели прямо на воду. Знаю: у них пять минут плавучесть… Вылезли ребята на плоскости, поснимали шлемы, прощаются с нами… Белые подшлемники вижу, а сердце кричит. Эх, сыночки мои!.. Остался Сашка в море… Всю жизнь буду видеть их белые подшлемники на черных волнах…

Спать легли в командирской землянке. Натянув на голову шинель, Павел все думал, вспоминал что-то далекое и неопределенное, приходили какие-то видения из туманного сорок первого, потом задрожали в легкой дымке залитые серебром, сияющие снежные шапки гор, потом он услышал шум ручейка, вода зажурчала где-то совсем близко, пахнула на него холодком. И вдруг, словно журчание ручейка, он услышал голос Марины: «Тебя одного люблю… Только тобой буду жить!..»

Так он и уснул под шум горного ручья, а на лице его замерло выражение боли.

Перед рассветом командира полка разбудило осторожное прикосновение. Открыв глаза, он увидел перед собой Донцова.

— Мне нужна машина, — попросил он тихо, но настойчиво.

— Ясно, — сказал, еще не совсем проснувшись, Гундадзе. — Мог бы и вечером поехать. Напрасно все это. Это не Марина.

— Дай машину! — потребовал Донцов.

— Э, черт с тобой, только не забудь, в обед построение, ждем начальство.

Гундадзе сладко зевнул и повернулся на другой бок досыпать свой недолгий фронтовой сон.

…Вылетали на это задание уже в третий раз. Оба почти безошибочно угадывали, где будут лететь, где ударят по ним первые вражеские зенитки, где их накроет залп второго эшелона, плотный и зловещий. Поднялись в воздух рано утром, когда только-только начинался новый день, светлая полоска на горизонте становилась шире, падали на землю первые туманы и весело поблескивала роса.