Первый летчик сел на скамью, утомленно оперся руками о стол, черный цыганский чуб упал ему на лоб. Посмотрел на товарища, около которого возилась Маринка, и в глазах его появилась строгость — словно дымом пожарищ повеяло от них.

— Как же вы его не уберегли? — спросила девушка, почувствовав в себе уверенность и властность хозяйки.

Он простуженным голосом ответил, что это их судьба не смогла уберечь, а они летали хорошо.

Вдруг тот, что был на полу, застонал. Маринка услышала отрывистую речь. Уловила какое-то странное слово, совсем выразительно и отчетливо прозвучало гневное и жестокое: «Цурюк!» Маринка так и застыла. Он говорил по-немецки. Он был немцем, это было ясно.

— Немец? — растерянно спросила она.

— Да, немец, — ответил чернявый летчик, будто говорилось о чем-то обычном, и видно было, что он сейчас ищет выход, думает, как ему быть дальше. Повернул к Маринке потемневшее, смертельно уставшее лицо. — Наш немец… Коммунист…

— А-а… — понимающе кивнула она.

Ситуация была трудная. Глядя на летчика, девушка все отчетливее понимала его душевное смятение. Оставить товарища и идти одному? Но он же не знает ни этих людей, ни этой деревни, и поэтому ему тяжело решиться на какой-нибудь шаг. Видно, страдал, мучился от бессилия, может, даже завидовал этому немцу на полу, потому что сейчас легче было умереть, чем жить. Умирая, его товарищ оставался верен долгу и чести.

Маринка вдруг почувствовала на себе взгляд немца. Полное, отекшее лицо его размякло и стало добрым и беспомощным. Показалось, что к нему вернулось сознание, и у Маринки вырвалось:

— Я вам помогу… Не бойтесь… — Она поддерживала его голову и говорила в полузакрытые глаза, словно утешала: — Повезем вас в лес… К нашим… К деду Карпу…

И отец, почти одеревеневший от страха, тоже утвердительно кивнул: да, повезут, сегодня же отправят в лес, где есть свои люди, где можно найти убежище и помощь.

Отец, оказывается, что-то знал, и Маринка взглянула на него с удивлением. Кашлял, кашлял себе около печи, а, оказывается, вон какой…

Да, конечно, надо торопиться. Плохонький конь стоял в сарае еще с прошлого лета, остался со времен отступления — вот его и впрягут. Маринка метнулась к подружке, та присоединилась к ней; взяли хлеба, принесли одеяло, чтобы прикрыть раненых. Фрося еще и бутылку молока добыла.

Немец спал на полу, а когда начали его переносить на подводу, проснулся, взял Маринку за руку и благодарно пожал. С перебинтованной шеей, перевязанный крепким полотенцем, он изредка негромко стонал.

Чернявый летчик сказал ей, что немца зовут Гельмут, он славный человек, надежный товарищ. Сам назвался Павлом Донцовым, но званию он капитан, хотя сейчас это все равно. На войне у всех одно звание — солдаты. И кровью одинаково истекают, и когда со смертью встречаются — всем одинаково жить хочется.

Говорил Павел, а в добрых, хороших глазах его то тоска появится, то затеплятся они нежностью.

Начал накрапывать дождик, и небо еще больше потемнело. Павел задержал девушку у порога.

— Скажите хоть, как называется ваша деревня? — виновато спросил он. — Всякое бывает.

От этих слов на нее словно теплом повеяло. Назвала деревню, он поблагодарил и секунду помолчал, как бы запоминая. Маринка еще не знала, что будет дальше, кто повезет летчиков, ее пугала сама мысль о дороге в темную лесную глушь, да еще сейчас, глубокой ночью. И если бы теперь кто-нибудь напомнил ей, как они с Фросей собирались убежать к партизанам, она, наверное, не поверила бы. Нужно было решаться. Боялась, успеют ли вернуться к утру. Ведь в деревне спросят, куда девали коня. Полицай Гаман первым заглянет в сарай.

Все решила Фрося. У нее всегда так: будто в шутку что-то скажет, а глядишь — умно.

— Я маме уже сказала.

— Что? — не поняла Маринка.

— Ну… что едем. К деду Карпу, на пасеку.

Вот и все, едут, значит. Долго же они собирались, чтобы так мгновенно решиться, все оставить, распрощаться с отцом. А он и не перечил…

На улице послышались шаги. У подводы все замерли, Кто бы это? Сюда зайдет или пройдет мимо? Маринке казалось, что она не выдержит, закричит от страха. Не знала она, что бывают такими страшными эти шаги в темноте, когда на тебя надвигается темная неизвестность. И вдруг — тишина. Словно кто-то затаился. А может, и не было никого?

Отец заторопил их:

— Пора!

Но Маринка, поборов в себе испуг, снова все взяла в свои руки. Тихо! Кто там? Не полицай ли прошел по улице?

Она приблизилась к забору и столкнулась лицом к лицу со старостой Ваганчиком. Почувствовала, как ноги становятся ватными и не хватает сил даже что-нибудь сказать, хотя бы поздороваться. Стоял он перед ней с палкой, высокий, сутулый, и, хотя лица его не было видно, почувствовала она подозрительную настороженность. Спросил, почему толкутся во дворе. Где отец?

«Если пойдет к сараю, — подумала Маринка, — ударю сзади… Лишь бы палку найти…» Однако взяла себя в руки. Откуда-то появились подобострастие, предупредительность.

— Хотим дровишек привезти… в лес же ходить не разрешают, — начала выдумывать Маринка. — Мы только с краю, господин староста… Немного хворосту на две семьи, господин староста…

— Ночью за дровами?

— Чтобы никто не видел, — смутилась Маринка, не сообразив, что выдала себя и этим, возможно, поставила под удар свою семью.

— Вот я и вывел тебя на чистую воду, девка, — проскрипел староста, внимательно оглядывая двор. — Зови отца!

«Убью, убью!.. — лихорадочно подумала Маринка. — Вот только спиной повернется. Теперь все пропало. Другого выхода нет».

Но отец почему-то не испугался. Взял старосту под руку и отвел в сторону. Марина и Фрося, сжавшись от страха, ждали, чем все это кончится. Но отец, уйдя со старостой за ворота, быстро вернулся. Только по одышке видно, как разволновался. Нужно, сказал, быстрее ехать. Через Вербную Балку, к Ступаковским озерам. И чтобы утром подвода и конь были во дворе. Распрячь, подложить сена, и ни на шаг со двора. Возможно, немцы уже днем будут в деревне. Ищут летчиков.

— А он что, догадался? — побледнела Маринка, провожая глазами уходящего старосту.

— У него свои дела, у нас свои, — неуверенно ответил отец, и Маринке показалось, что он что-то недоговаривает. — Езжай, до утра недолго осталось.

Летчик Павел тоже заторопился. Его рука лежала на кобуре, видно, готовился к худшему. Маринка осторожно вывела коня на улицу. Фрося шла с другой стороны, держала руку на потной холке, словно хотела успокоить животное.

Далеко за деревней выглянул краешек красной луны, будто кровавый глаз прищурился, следил, что там творится в глухую ночь в Маринкином дворе.

— Ты, доченька, не задерживайся, — шепотом попросил отец.

Чего ей задерживаться? Самой страшно, не дай бог, на полицая нарваться. Жалко отца оставлять одного. Да и себя жаль. Такая жуткая, недобрая ночь, и на душе тяжело.

— Батя… я скоро… — стараясь казаться бодрой, успокоила она его.

Поехали. Прямо в темноту, в черную неизвестность.

Маринка обернулась. Отец стоял, подняв руку, не то хотел что-то сказать вдогонку, не то прощался. Грустно, безмолвно прощался. Ох, господи…

Маринка вела коня по раскисшей от дождя улице, стараясь обходить большие лужи.

Деревня постепенно отступала в темноту. Когда поднялись на возвышенность, Маринка оглянулась и увидела, что луна уже выкатилась из-за горизонта и зависла над землей, огромная, красная, а под ней в низине холмиками темнеет деревня. Хат не видно, только холмики, холмики. Где-то там и отец остался. Зашел, наверное, в хату, сел на скамью и думает: как ему дальше быть? Ваганчик, конечно, о чем-то догадался. Чудной он какой-то, этот Ваганчик, Сказал, что вывел ее на чистую воду. Так почему же тогда ушел со двора? И отец вроде бы не очень его испугался, стали сразу же о чем-то шептаться…

Ехали молча. Немец тихо стонал в темноте. Чернявый летчик в кожаной куртке сидел на передке подводы и держал руку на плече своего товарища. Маринка дергала вожжи и изредка ласково поглаживала коня. А он, словно понимая ее, при каждом ее прикосновении пытался идти быстрее, еще сильнее упирался грудью в постромки, но потом снова бессильно опускал голову и ступал, тяжело переставляя ноги.