На горизонте показалась черная полоса леса, и Маринка сказала Фросе:

— Хороший груз везем для лозовой фабрики. Когда-нибудь доберемся и туда.

Фрося не отозвалась. Ей эта дорога была не под силу. Совсем запыхалась. Однако на подводу не просилась, держалась из последних сил, понимая, что нельзя перегружать хилого коня. Вот привезут они раненых к деду Карпу и — быстро назад, не будет времени и передохнуть ему. До утра нужно успеть. Пока немцы не наскочили, пока полицай Гаман не привел их во двор. Может спросить: почему коня нет? Куда девалась подвода? Вон и следы видны за ворогами, прямо в лес ведут. Ага! С партизанами связь поддерживаешь?

Маринка невольно оглянулась. Не слышны ли там шум, крики, стрельба? Луна становилась больше, отчетливее, наливалась кровавой краснотой, и от этого Маринке казалось, что ее видит весь белый свет. Нет дороге конца, лес как будто и близко, а добраться до него никак не могут, и конь из последних сил бредет по размытой дороге. А ехать нужно, назад дороги нет, раненый немец на подводе стонет. И если его не довезут до деда Карпа, то здесь, на подводе, он, бедный, и скончается.

Маринка вдруг словно почувствовала себя старше, у нее появилось удивительное чувство, которого раньше не было, — чувство ответственности. До сих пор жизнь казалась ей легкой и беззаботной. Даже с приходом немцев, когда на ее плечи свалилось хозяйство, уход за больным отцом, она еще не чувствовала себя взрослой. В школе училась на пятерки, без принуждения, не напрягаясь. Мать у нее была сильная, трудолюбивая, с такой матерью не наживешь мозолей, все берет на свои натруженные плечи. А когда после травмы отец стал почти калекой, мать не гнушалась и мужской работы. Маринка только помогала по дому. А теперь, по дороге к деду Карпу, она словно увидела свою жизнь со стороны и почувствовала свою суровую ответственность за жизнь раненых летчиков.

— Девушка! — тревожно позвал Павел. — Останови коня, кажется, мой товарищ не дышит.

Бросились с Фросей к нему, в темноте не видно, как он там, только качнулось серое пятно лица и послышался хриплый стон. Дышал с трудом. Жив, страдает бедняга, губы пересохли, на лбу выступили росинки пота. Маринка поправила на нем теплое одеяло.

— Скоро уже, — уверенно сказала она, чтобы подбодрить Павла, хотя на самом деле было еще далеко.

Подобрала вожжи, чтобы двинуться дальше, но Павел взял ее за руку. Не знал, что сказать, беспомощно держал ее пальцы. Горячая волна захлестнула ее, стало душно. Она ласково провела ладонью по его влажному лбу.

— Вы ложитесь, — сказала тихо и грустно.

Он снова схватил ее ладонь, маленькую и тугую. Она гладила, утешала:

— Ложитесь, ложитесь…

И ей почему-то стало очень хорошо, легко, словно она очутилась не в темном лесу, а в солнечной березовой роще и они только вдвоем, вдвоем на всем белом свете. Отчетливо представила себе продолговатое юношеское лицо, растрепанный черный чуб, смущенный взгляд…

Подъехали к опушке леса. Тут была старая, еще с довоенных времен вырубка, темные пни заросли терновником, молодым лесным орешником, шиповником, и вся эта вырубка, подернутая предутренним редким туманом, казалась похожей на притаившееся вражеское войско.

Вскоре Маринка уже могла лучше рассмотреть летчиков: широкое, желтое пятно лица Гельмута; худое, обескровленное лицо Павла, который сидя дремал, склонившись над товарищем. Ему, наверное, нет и двадцати, узкоплечий, вихрастый, совсем еще мальчишка. Сидел с закрытыми глазами, но в его позе чувствовалась настороженность, правая рука на расстегнутой кобуре, в любой момент готова выхватить оружие.

Быстро рассветало.

Уже прошли вырубку, когда издали, со стороны деревни, донеслись звуки выстрелов. Стреляли из автоматов короткими очередями, и эти далекие выстрелы звучали на этой просторной, пахнущей цветами поляне так громко, что Маринке вдруг показалось, что стреляют по ним. Она невольно ускорила шаг. Фрося тоже схватилась за уздечку и потянула коня в ближайший кустарник.

— Немцы! — испуганно прошептала она. — Ищут.

— Пусть ищут, — со злостью отрезала Маринка. Когда въехали в дубняк, стрельба прекратилась. Но все были насторожены. Павел вытащил пистолет.

Неожиданно Маринка вздрогнула от пришедшей мысли: как же они возвратятся до утра? Ведь там уже немцы стреляют, значит, посты кругом, патрули… Но первым делом, главным пока делом было найти деда Карпа. Он раненых дальше отправит, на него можно положиться…

А вот наконец и он. Вышел из хатки. Весь в белом, и борода белая. Его, видно, тоже та стрельба подняла с постели. Узнав Маринку, нахмурился. Подошел к коню, похлопал по холке, кашлянул.

— От немцев удрали, что ли? — спросил, не здороваясь.

— Угу, — виноватым голосом сказала Маринка.

— Видишь, какую стрельбу устроили, черти! — прогудел дед Карп. — Мало им дня, уже и по ночам толкутся. — Он потянул коня туда, где у него было сено, сложенное в стожок. — Распрягайтесь.

Маринка покачала головой. Ей нужно возвращаться, деревня далеко. Скороговоркой сообщила о раненых летчиках, что были на подводе, и попросила деда Карпа перевезти их к партизанам. Сама бы это сделала, да нет уже времени, нужно до утра успеть в деревню. Говорила, а сама, крепко схватив деда за руку, с мольбой смотрела в глаза. Пусть конь хоть минуту отдохнет, и быстрее назад…

Но дед Карп решительно взял коня за уздечку.

— Ты что, не слышишь? — кивнул в сторону деревни.

— Слышу, дедуля.

— Так сиди и не решайся.

— А как же отец?

— Ты о себе подумай, а не о нем, — строго сказал дед Карп. — Он себя в обиду не даст. Там везде свои люди. Спрячут. А ты прямо к этим чертям в пасть? На первой же сосне повесят.

Маринке стало совсем страшно. Она молча смотрела на деда Карпа и часто моргала глазами. Слава богу, что стрелять перестали. Может, все обойдется… Дед Карп подошел к ней, приголубил, стал успокаивать. Хорошо, что она привезла раненых летчиков, за это ей люди спасибо скажут и партизаны ей благодарные будут, а к отцу, видно, придется возвращаться на следующую ночь.

Не распрягая, подвели коня к стожку. Павел слез с подводы, подошел к деду. Они поздоровались.

— Попить бы чего-нибудь, папаша, — попросил он.

— А вы в дом заходите, я вас и напою и накормлю, — пригласил дед Карп.

Открыл низкую, скрипучую дверь. Повел гостя в дом. Маринка и Фрося за ним. В мазанке было полутемно, пахло сухой травой. На грубо обтесанном столе горела плошка, стоял кувшин с водой, около него кружка. Эту кружку и дал дед Карп Павлу.

— Вы садитесь, садитесь, — засуетился дед.

Но летчик вдруг замер и сжал от боли зубы. Стянул с головы кожаный шлем. Наконец взял кружку, стал жадно пить.

Девушки молча смотрели на него. Словно впервые поняли, что перед ними действительно настоящий небесный сокол, который долетел сюда с далекой Большой земли.

За окном послышался конский топот. Кто-то изо всей мочи гнал коня, мчался как стрела по лесной дороге. Пасечник вышел во двор. Новый гость? На коне сидел мальчонка, держа в руках веревочную уздечку.

— Миша, ты? — сразу же узнал мальчика дед Карп. Тот часто приезжал с отцом сюда, на пасеку.

— Как к Григорию Ивановичу проехать? — задыхаясь, спросил Миша у деда и припал грудью к конской гриве.

Это он узнавал дорогу к партизанскому отряду. На рассвете к партизанам летел. Дед догадался, что неспроста. Мишу он хорошо знал, и отец у него был человеком порядочным и честным, в первые же дни войны ушел на фронт.

— За Глухой Балкой наши стоят, — сказал дед. — Ты чего сорвался среди ночи?

— Немцы в селе, дедуня.

— А ты как же… оттуда?

— Меня Коля послал, чтобы я Маринку предупредил.

Дед Карп знал, что Коля, работавший в довоенное время в колхозе трактористом, сейчас поддерживает связь с партизанами. Значит, чтобы предупредить Маринку, послал он за ней вслед мальчонку. Пришлось бедняге пробираться через торфяное болото, через старый колхозный сад, шел пешком, тянул на поводке своего гнедого, иначе не выбрался бы из деревни, не смог бы обмануть немецких солдат. Ночью со всех сторон окружили Жабянцы, куда там — ни пройти ни проехать. По дворам ходят, ищут каких-то летчиков, которые вроде бы упали где-то в поле.