Потом развернул лист. Письмо было официальное и касалось Марины, вернее, медсестры Марины Донцовой. В нем говорилось, что командование считает возможным направить ее на курсы радисток специального назначения.

— Специального! — с нажимом повторил начальник госпиталя. — Ты понимаешь, что это значит? Радистка боевой авиации. Полеты над вражескими тылами. — Военврач вздохнул, как будто сочувствовал тем, кто должен был согласиться на такое дело. — Это ты сделала в Москве?

— Я попросила генерала, и он пообещал мне, — просто ответила Марина.

— Зачем, зачем ты это сделала? — в сердцах сказал военврач. Отложил в сторону письмо, припал грудью к столу, посмотрел так, словно взглядом хотел вырвать у нее отказ. — Еще можно отказаться! Подумай, прошу тебя!

Всеми силами души он мысленно просил ее, чтобы отказалась, чтобы не покидала госпиталь и никуда не ехала. Он любил ее. Потеряв жену в первые же дни войны, жил только делами госпиталя, как будто брел по сплошному кровавому полю, через холодную ночь человеческих страданий. Марина появилась как благовест, и он снова возродился к жизни. Она осветила его душу, пообещала что-то, ничего не обещая, озарила тихой надеждой. С холодным, яростным упрямством боролся он со своими чувствами, подавлял их в себе, но они брали верх над ним.

И вот сейчас все должно решиться. В эту минуту. Собственно говоря, ничего и не будет решаться, так как Марина Донцова, медицинская сестра полевого госпиталя, формально замужем, у нее был муж, которого она ждет. А все-таки: поедет или не поедет?

— Ну как, Марина? — негромко спросил военврач. Она медленно встала со стула.

— Поеду, — сказала тихо и решительно. Военврач пошевелил редкими бровями, поднялся.

— Окончательно решили, Марина Петровна?

— Да, Где нужна, туда и поеду. — И добавила с грустной улыбкой: — Когда-то меня учили: где нужнее Родине, туда и поезжай. Хоть на Северный полюс.

Из санатория майора Донцова долго не хотели выписывать. Не выздоровел еще окончательно, не отлежался. А потом начались всякие комиссии, перекомиссии, переосвидетельствования, различные предложения. Мол, не хотели бы вы, товарищ майор, подыскать себе службу полегче? Не согласитесь ли пойти в летное училище?

Он упрямо от всего отказывался. «Пусть здоровье подлатают, чтобы раны не донимали, и буду проситься в свою часть». Без авиации Донцов не мыслил себе жизни. Бить врага! Уничтожать проклятого!.. Только там надеялся найти забытье от своего одиночества, от своих горьких дум. Круто обошлась с ним судьба… О Марине ничего не слышно. Единственное, что он смог узнать: училась на курсах радисток. Курсы она окончила, а куда ее направили — неизвестно. Писал запросы, наводил справки, но все безрезультатно.

…Однажды его вызвали в канцелярию на переговоры с Москвой.

На другом конце провода он услышал мужской голос, говоривший на ломаном русском языке, и первое, что услышал, — имя Гельмута Гуфайзена. Павел вспомнил говорившего: Курт Ганзен! Старый приятель по Испании. В мембране что-то хрипело, голос то пропадал, то опять появлялся. Курт торопился сказать что-то очень важное, волновался, снова и снова называл имя Гельмута.

— Гуфайзена нет, — твердо и даже как бы со злостью бросил в трубку Павел. — Он погиб на Кавказе.

— Знаю, дорогой товарищ… Но мы должны. Ты будешь долго там? Ты можешь нах Москау?..

— Нет, я еду на фронт.

— А-а! — словно простонало в мембране, и Павлу показалось, что там, на другом конце провода, не знают, что говорить дальше.

Он положил трубку, вышел из канцелярии и направился в ночное поле. Как все странно в жизни устроено! От куда появился этот Курт Ганзен, старый немецкий метал лист, которому чудом удалось вырваться из Гессенского концлагеря? Удивительных людей встречал Павел на своем веку. Да и сам прошел через такое, что страшно вспоминать. Сражался в Испании, тонул в море, торпедированный фашистской субмариной, падал с Гельмутом в черную пустот; ночи, снова поднимался и снова падал, блуждал по вражеским тылам, искал дорогу на родную землю.

На следующий день Курт Ганзен прилетел из Москвы. С ним был и генерал, в хорошо отглаженном кителе, с симпатичным моложавым лицом и умными карими глазами. Когда важные гости, вежливо постучав, заглянули в комнату Донцова, тот с товарищем играл в шахматы. Был в пижамных брюках, белой рубашке. А тут — генерал!

Растерянный Павел стал заправлять рубашку.

Но генерал улыбнулся:

— А ну, испанский гренадер, показывайся!

Подошел, пожал руку и представил товарища в кителе:

— Привел тебе гостя. Узнаешь?

Спутник генерала, седой человек в кителе, радостно протянул Павлу руки.

— Курт! Старина! — бросился к нему Павел. Начальник санатория попытался придать разговору другой поворот. Кивнув на Павла, шепнул генералу:

— Такое событие, товарищ генерал, можно было бы и того… А? В столовой приготовим.

— Потом, потом! — отмахнулся генерал.

Для разговора они пошли в кабинет начальника. Генерал вспоминал, как он тоже когда-то летал в испанском небе. Может, и на одном фронте где-то были вместе, защищали республику, приобретала опыт войны с фашизмом. Жаль, что Гельмут погиб. И никто долго не знал об этом в Москве.

— Да, мы, друзья Гельмута, поздно об этом услышали, — сказал Курт с сожалением. — Непоправимый удар. Шикзаль… Судьба.

— Судьба судьбой, но дела мы как-то должны вести дальше, — добавил генерал.

Он поднялся с дивана, остановился у окна, завешенного толстым ватным одеялом. Потом повернулся к Павлу.

— А может, вы что-нибудь помните? — спросил он вдруг с надеждой. — Может, он вам рассказывал о своих немецких товарищах? Называл какие-нибудь имена, клички, фамилии? — Немного подумав, тихо объяснил: — У Гельмута были контакты там… в рейхе, в Саксонии. Нам важно знать, с кем именно. Есть сведения, что там существует группа сопротивления. Возможно, и не одна. Возможно, это именно те люди, кого мог знать Гуфайзен.

Павел растерялся. Знал ли он кого-нибудь из них? Имена он, конечно, не запомнил, о своих друзьях-подпольщиках Гельмут почти не вспоминал, разве что иногда называл погибших, тех, кого предали, кого уничтожило гестапо, и тех, кто уже практически не мог ничем послужить их делу.

— Вряд ли кто-нибудь остался жив, — неуверенно сказал Донцов, — Гельмут говорил, что саксонскую группу гестаповцы полностью разгромили.

— У нас другие сведения, — мягко возразил генерал, перевел взгляд на окно и задумался.

— Тогда пусть ждут нашего прихода, — горько улыбнулся Донцов.

Генерал нервно закурил. И опять его взгляд как-то странно устремился вдаль. Китель плотно облегал его стройную, почти юношескую фигуру. Он подсел к Донцову, подумал минуту:

— Эти люди должны были дать нам сведения о военных заводах в Саксонии. Знаем только приблизительно, где они находятся, но точное месторасположение нам не известно.

Донцов молчал, стараясь понять, чего хочет от него генерал, чем он может помочь делу. И зачем, собственно, приехали к нему?

Но у генерала, видно, имелись свои соображения.

— У вас нет фотографии Гельмута Гуфайзена? — спросил он.

— Есть, — слегка растерялся Донцов. — Еще из Испании. И вот… — Он достал из тумбочки возле кровати бумажник. — Семейный снимок: отец, мать, брат…

— Брат у него нацист, — сказал коротко генерал. — А фотографию я, с вашего разрешения, возьму. — Генерал спрятал ее, взглянул на начальника госпиталя и попросил: — У нас тут будет коротенький разговор… на несколько минут…

Военврач понимающе кивнул и вышел. Генерал повернулся к Донцову, внимательно посмотрел ему в глаза:

— Вам придется действовать за себя и за вашего немецкого товарища. Другого выхода я не вижу… Если вы, конечно, согласитесь.

И, вынув из планшета карту, развернул ее на столе.

Только под утро открылись двери и гости вышли из кабинета. Майор Донцов проводил их до машины.