Я закрыл дверь.

— Я понял, — мой голос был хриплым из-за сна и чего-то в меньшей степени невинного. Как и следовало ожидать, мой член начал твердеть; несмотря на всё, что уже произошло, я ещё не видел её грудь полностью, и сейчас она была намного соблазнительней под этой промокшей футболкой.

Блядь. Я не имел в виду «ещё». Я имел в виду «никогда». Я никогда не собираюсь видеть её грудь. «Прими это», — мысленно отчитал я свой член, отказывающийся успокоиться, вместо этого болезненные и пылкие воспоминания продолжали посылать сигналы моему мозгу о том, как хорошо ощущалась грудь Поппи, когда она изгибалась над церковным роялем.

Её глаза опустились к моим бёдрам, и я знал, что тренировочные штаны не скрывали моих помыслов. Прочистив горло, я отвернулся от неё, направляясь в сторону кухни.

— Не знал, что тебе нравятся «Ходячие Мертвецы», — упомянул я беспечно, скользя рукой по выключателю. Бледно-жёлтые лучи света рассеялись от люстры послевоенного периода, отбрасывая угловатые тени в гостиную.

— Это моё любимое шоу, — ответила Поппи. — Не понимаю, почему ты так удивлён тому, что не знал этого. Мы с тобой знакомы не так давно, и большинство наших бесед заставляли меня рассказывать тебе о моих тёмных секретах, а не о моих предпочтения в Netflix.

Она подошла ко мне и протянула бутылку скотча, которую я взял, двигаясь по кухне в поисках стаканов и пытаясь подобрать ответ — какой бы то ни было — но в буквальном смысле не мог придумать ни слова.

— Это искупительная жертва, — произнесла она, кивая в сторону Macallan. — Я не могла уснуть и захотела попросить прощения за сегодняшнюю стычку, и мне пришла в голову мысль, что, возможно, виски… — она сделала глубокий вдох, и впервые мой всё ещё затуманенный сном мозг понял, что она нервничала. — Мне очень жаль, что я тебя разбудила, — сказал Поппи тихо. — Я пойду.

— Нет, — на автомате вылетело у меня, мой рот сработал инстинктивно, прежде чем разум смог прервать его. Радостный румянец разлился на её щеках, и что-то щёлкнуло в моей голове, так что теперь я полностью и всецело проснулся. — Иди в гостиную, — скомандовал я. — Зажги газовый камин и садись возле него. Жди меня.

Она без вопросов выполнила приказ, и такой простой жест послушания пробудил старого меня: того, который был известен в кампусе определённым опытом в спальне. Я не мог ничего поделать, потому что это такое прекрасное чувство иметь сговорчивую к своим требованиям женщину, видеть, что такая умная и независимая девушка, как Поппи, позволяет заботиться о ней, доверяет мне выбор правильного для неё направления. А затем я почувствовал себя идиотом. Я вцепился в столешницу, вспоминая свои женские курсы в колледже, монахиню-феминистку в семинарии, обрисовавшую каждый болезненный пример женоненавистничества в истории церкви. Я был свиньёй по многим причинам. Мне нужно было вернуть свой контроль, выйти и сказать, что после выпивки ей придётся уйти. Я буду честен в своей борьбе и надеюсь, она поймёт.

Даже если возненавидит меня за это.

Потому что я заслужил её ненависть.

Но для начала напитки. Если я наслаждался виски, то обычно делал это в одиночестве или со своими братьями, поэтому у меня не было правильных стаканов. В действительности у меня вообще не было никаких стаканов для напитков. Так что я принёс скотч в двух облупившихся кофейных чашках.

«Веди себя хорошо, веди себя хорошо, веди себя хорошо, — повторял я себе, пока шёл к ней. — Не пытайся её трахнуть. Не фантазируй о её чёртовых сиськах. Будь хорошим пастором».

Я преподнёс ей виски:

— Прости, что в кофейных чашках.

Она ухмыльнулась:

— Но они такие шикарные.

Я закатил глаза, сев в кресло рядом с огнём, и это было плохой идеей, ибо означало, что она будет сидеть у моих ног, лишь усиливая дурные мысли.

«Сейчас или никогда, — приказал я себе. — Ты должен ей сказать».

— Поппи… — начал я, но она перебила.

— Нет, я единственная, кому необходимо извиниться, — ответила она. — Вот почему после всего я сюда пришла, — Поппи склонила голову, встречаясь со мной глазами; огонь переливался на её волосах, показывая, где они высохли небрежными локонами. — Днём я чувствовала себя ужасно. Я облажалась из-за того, что случилось со Стерлингом, и по какой-то причине, когда ты показал свои защитные инстинкты сегодня, меня охватила паника.

«Мы оказались в похожих ситуациях».

— И буду честной, в конце концов, всё-таки я разговариваю сейчас с пастором. Это осложняется тем фактом, что я не могу перестать думать о тебе всё проклятое время, и это убивает меня.

Внутри меня всё охватило огнём, потому что это были первые и последние слова, которые мне хотелось услышать, и от этого я дрогнул.

Она уязвимо опустила глаза, и меня полоснуло словно ножом по рёбрам. Поппи думала, что я отвергал её влечение, отвергал её. Дерьмо, истина была совсем рядом, но не было никакого способа объяснить это, не делая обстоятельства ещё более запутанными, чем они уже были.

— В любом случае, — продолжила она тихим голосом, — мне жаль, что я сорвалась на тебя днём. И ещё прости за то, что случилось в прошлый понедельник. Я воспользовалась тобой. У меня слишком много дерьма в жизни, а теперь я привнесла его и в твою, потому что ты оказался здесь и был добр ко мне.

Я наклонился вперёд, пытаясь найти в себе силы, чтобы сказать то, что должно быть сказано.

— Я очень рад, что ты пришла сюда и попросила прощения, но не то чтобы ты должна была, ибо вина за то, что произошло после твоей последней исповеди, лежит полностью на моих плечах. Но я рад, потому что это значит, что ты понимаешь, почему это не может произойти снова. Я дал обет защищать и уважать Бога, почитая его детей, его агнцев. Ты пришла ко мне за помощью, и вместо этого… — я запнулся не в силах вымолвить и слова. Но жар всё равно продолжал приливать к моему паху, в то время как слова из того дня пронзали мой мозг словно пули баллистический гель. Киска. Клитор. Член. Освобождение. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять, насколько мои тренировочные штаны были в опасной близости к раскрытию этих мыслей, — …я воспользовался тобой, — закончил я вместо этого.

Она сжала свои губы вместе:

— Ты не воспользовался мной. Да, моя жизнь полна дерьма, происходящего и по сей день, но я личность и способна делать собственный выбор. Я не испорчена, не росла в нелюбви. Я не пустышка для мужчин, имеющих влияние. Я решила переспать со Стерлингом. Решила позволить тебе вылизать меня. Я хотела это всё, и ты не мог мне запретить. Ты не имеешь права заявлять, что я была не больше, чем сторонний наблюдатель, — Поппи встала, румянец на её щеках появился не только от огня. — Не волнуйся. Я не буду беспокоить тебя своим телом снова. Я буду уважать твой обет и твоё устаревшее рыцарство вместе с ним.

А это больно. На самом деле это чертовски больно, так как я только что пытался призвать все свои постмодернистские, союзнические и феминистические мысли, стараясь подавить ту часть моего разума, которая фантазировала о том, как сделать так, чтобы Поппи ползала голой по полу с чашкой виски на спине.

И вот почему — думаю — я схватил её за запястья и притянул к себе между ног. Она ахнула, но не сопротивлялась. У меня была идеальная высота кресла, чтобы лизнуть её сосок через футболку, что я и сделал. Её руки зарылись в мои волосы, как только она застонала.

— Я думала… Ты сказал… — Поппи извивалась, в то время как я нежно прикусил ниже, а затем снова принялся сосать.

— Ты права, — ответил я, отстраняясь. — Я не должен этого делать.

Она едва заметно опустила своё лицо, но всё-таки кивнула, отступая, но я не мог позволить ей этого сделать, поэтому схватил её за бока и потянул вниз так, чтобы она оседлала моё бедро, её киска тут же начала тереться об меня, прося об освобождении.

— Мне не следовало бы класть тебя поперёк моих коленей и отшлёпать твою попку за то, что бесстыжая маленькая шлюшка пришла сюда без лифчика, — прорычал я ей на ушко. — Мне не следовало бы связывать верёвкой твои запястья и лодыжки, чтобы твоя киска стала полностью открытой, а затем трахать тебя до тех пор, пока ты не сможешь больше ходить. Мне не следовало бы переворачивать тебя задницей вверх и трахать её, пока из твоих глаз не потекут слёзы. Мне не следовало бы отвозить тебя в клуб и трахать в приват-комнате так, что ты нахрен забудешь о Стерлинге, а затем начнёшь выкрикивать только моё имя, — я снова укусил её сосок. — Или имя Бога.