ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Анна Нильсен только-только успевала забежать домой, чтоб перекусить. Конечно, в холодильнике в столовой полицейского участка, у нее был пакет с едой, но он мог пролежать и до следующего дня. А Пер скорее всего уже пришел из школы. Он обычно по понедельникам освобождался рано. Вечером ей надо участвовать в дискуссии, хотя до сих пор неясно, о чем там будут говорить.

Они снимали один из бывших флигелей городской больницы. Маленький дом из красного кирпича. Самое большее еще на год, а потом здания будут снесены, а на их месте сооружена гигантская каракатица для нового городского госпиталя. Дом пустовал в течение года, пока туда не въехали Анна и Пер. Здесь все еще сохранялся отпечаток спокойного смирения, какое бывает обычно у пожилых людей, хорошо понимающих, что их ждет впереди, и поэтому как бы помогающих смерти, постепенно переставая сопротивляться ей.

Сын сидел на кухне. Его хорошо было видно в окне между посудой, оставшейся от завтрака. Он задумчиво смотрел на небольшой, заросший, окруженный изгородью сад. Они оба решили следить только за лужайкой перед домом и оставались безразличны к традиционным нарядным цветам и кустарнику.

— Привет, — обратилась Анна. Излишне бодро, пожалуй. Она не могла выносить угрюмости сына. Пер никогда не жаловался, хотя переезд из Копенгагена и начало учебы в новой школе скорее всего оказались для него тяжелым испытанием. Иногда он весело болтал с ней, как раньше. Тогда Анне казалось, что естественный процесс адаптации закончился. По это становилось все реже и реже. И снова Пер ходил вокруг тихий и смирный, всегда готовый помочь матери, но все было не то и не так, как раньше.

— Привет, — повторила она. — Сумела выбраться перекусить. Сегодня с одного из высотных домов упал человек, а нам еще ничего не известно.

Мальчик догадался, о чем говорила мать.

— Я подумала, что ты дома. Ты что-нибудь ищешь?

Тринадцатилетний мальчик глубоким хриплым голосом, до сих пор новым и незнакомым для нее, коротко ответил:

— Нет, ничего, просто задумался.

— На улице сейчас хорошо, ты собираешься куда-нибудь?

— Нет.

— Разве ты не пойдешь к Бо?

— Он едет на дачу.

— В понедельник? — удивилась она, отметив про себя, что мальчик, видимо, давно догадывается о ее тревогах. Ей так хотелось, чтоб у него завелись приятели, с которыми ему было бы хорошо.

— Они должны поехать прибрать там кое-что.

— Понятно, — протянула Анна, намазывая три кусочка хлеба себе и еще один для сына.

— Ты еще хочешь?

— Да, спасибо.

Он протянул руку за бутербродом, стал медленно жевать. Она наклонилась к нему через кухонный стол и быстро поцеловала.

Клейнер резко втянул носом воздух, слегка приоткрыл губы и выдохнул с таким явным шумом, чтоб человек в белом халате напротив него не сомневался, что именно думает полицейский об их беседе. Будто недостаточно жары для плохого настроения.

— Я хорошо знаю, что вы цените долг молчания выше свидетельских показаний, но скажите мне, пожалуйста, чем может помочь сейчас Эрику Смедеру этот ваш долг?

— Это обязательство и по отношению к умершему, и к его родным. — Врач попытался спокойно улыбнуться, хотя брови его были крепко сдвинуты и весь вид говорил, что он, Клейнер, может продолжать наступательную, агрессивную линию, но он, врач, в собственной приемной будет придерживаться права на интеллектуальный трезвый разговор.

Клейнер перевел взгляд на окно. Воздух казался синим в буквальном смысле этого слова. Достаточно было одной капли, чтобы раздражение вышло наружу. Будто он прошел хорошую психическую обработку. У Клейнера заболела голова.

— Единственное, что мне хотелось бы узнать, страдал ли Смедер серьезной болезнью, чтобы из-за нее захотеть выпрыгнуть из окна. Было ли его душевное состояние таково, что он мог помышлять о самоубийстве?

Врач улыбнулся на этот раз мягче. Хорошее начало для следующего осторожного шага. Клейнер не решался даже посмотреть на доктора, а пристально изучал разноцветную корзину для бумаг.

— Насколько я могу судить, к Эрику Смедеру это не могло относиться. Правда, он был у меня редким гостем. Смедер не страдал никакими психическими отклонениями. Я должен признать, что лечил его всего год, а нередко без ведома врача пациенты совершают психически странные поступки. Стало вам что-либо понятней?

Клейнер поднялся, на этот раз пристально посмотрев на врача:

— Могли бы это все сказать сразу.

Уже то, как женщина открыла дверь, бесшумно, плавно, осторожно, как открывают обычно двери технику-смотрителю, подсказало Петеру Франку, что перед ним квартира, в которой ходят и говорят спокойно и размеренно.

Женщине было около семидесяти, она была основательно сложена. Впустила его только после того, как он ей представился. Видно было, что она хорошо знала, зачем он пришел.

— Я видела, что случилось, — спокойно начала она. — Когда он лежал там, внизу.

Рот женщины казался немного перекошенным, она что-то жевала, скорее всего печенье.

— Проходите, пожалуйста, — пригласила она его в комнату, подобную жилищу Эрика Смедера, но представлявшую другой мир. Здесь было много ковров, картин, семейных фотографий и цветов, стоявших на полу и на балконе. Хозяин был дома. Он сидел у окна в большом кресле. Дверь на балкон была закрыта, но жара давно наполнила комнату.

— Добрый день, — обратился он к мужчине, но тот не ответил на приветствие.

— Садитесь здесь, — женщина показала на стул у обеденного стола. Франк сел, а она исчезла в кухне. Спустя минуту хозяйка уже сидела напротив, поставив перед ним чашку кофе.

— Он не отвечает. Просто сидит. С ним это давно.

Она бросила на мужчину быстрый взгляд, потом снова повернулась к Франку.

— Ага, — тихо сказал Франк, не желая особо ни во что другое вникать, но женщина приняла это восклицание за вопрос.

— Он так сидит уже скоро два года. Ему было только шестьдесят три, когда ему пришлось уйти на пенсию. И с того самого дня все пошло кувырком. Сейчас он только вот так и сидит.

— Да, но… — Франк хотел перехватить инициативу в разговоре, что оказалось достаточно трудно. Женщине, видимо, хотелось поговорить.

— Я не могу его никуда отправить. Как он будет без меня в доме для престарелых или в больнице? Правда, он не говорит, но видит меня, и кто знает, может, когда-нибудь… Хотя после стольких лет трудно надеяться…

— Да, — согласился Франк.

— Вы ведь пришли поговорить об Эрике Смедере. Знаете, меня не удивило, что он выбросился из окна.

Франк застыл, сидя на стуле, боясь пошевелиться. Так бывало с ним всегда перед экзаменом.

— Что вы имеете в виду, фру Йоргенсен?

Ему пришлось взглянуть в блокнот, чтоб произнести ее фамилию.

— Смедер всегда был один. А когда человек все время один, он становится и вправду одиноким. Мы тоже одиноки, но мы вдвоем, — сказала она. — Несмотря ни на что, мы вдвоем.

Фру Йоргенсен повторила это спокойно, и Франку предстояло разобраться, что отвечало ее внутренним мыслям, а что предназначалось конкретно ему.

— Он все делал как-то машинально. Всегда, правда, здоровался, но здоровался ради вежливости. Было видно, что ничего не чувствовал.

— Одиночества?

— Да, и это можно угадать в человеке, — повторила женщина. — У Смедера было не так. По нему ничего нельзя было заметить, но кто знает, что происходило у него внутри. Бывает, что, несмотря на все благополучие… Мой врач научил меня видеть и понимать людей.

— А кто-нибудь вообще-то навещал его?

— Иногда. Раз-другой. Открывалась дверь, слышно было, как он здоровается. Явно это кто-то, кого он хорошо знал, но было это редко. С другой стороны, нельзя же все время следить за соседями…

Она примолкла на середине фразы. Франк заговорил так же спокойно и размеренно:

— Но вы видели того, кто навещал его? Или, может, слышали голос с балкона, ведь когда находишься снаружи, то слышно хорошо, правда?

— Это был хорошо одетый мужчина, не из здешних. По крайней мере, он не говорил с ютландским акцентом, да и сам Смедер не говорил по-нашему. В последнее время здесь селится много новых людей. Конечно, это ничего не значит. Люди много путешествуют, меняют жительство. Особенно это чувствуешь, когда смотришь телевизор. Все нынче перепуталось.

— А вы его иногда видели?

— Один раз.

— Сколько ему лет и как он выглядел?

— Около сорока, может, побольше. Не очень много волос на голове, это-то и обманчиво. Одет в хорошее пальто и все прочее.

«Хорошее пальто и все прочее» показались Франку прекрасным определением.

— А сами вы навещали Смедера? Он заходил к вам в гости?

— Один раз. Когда он в прошлом году переехал в наш дом. Мы пригласили его на чашку кофе, особо не настаивая. Если у него было желание познакомиться, то это самый простой путь.

— Да-да, конечно, но…

Женщина явно не хотела, чтобы ее прерывали.

— Я спросила, чем он занимается. Он ответил, что он что-то вроде юриста. Его только-только назначили в муниципалитете на большой пост начальника или как это там называется.

— А он не рассказывал, откуда приехал?

— Просто сказал, что из Копенгагена. На все отвечал дружелюбно и весело, но так, что дальше спрашивать не хотелось. Я полагаю, что он был несколько застенчив.

— А других друзей, посещавших его, вы не видели?

— Не помню никого, может, кто и заходил, дверь открывалась и закрывалась, но я ничего определенного не знаю.

— Вы сказали, что сегодня видели все?

— Мы отдыхали, как всегда, после обеда, и я проснулась, когда на лужайке закричали. Окно в такую погоду открыто. Он лежал там, внизу. Рядом стояла фру Мортенсен из пятой квартиры.

— А вы не слышали, приходил ли к нему кто-нибудь в обед?

Фру Йоргенсен покачала головой.

Сержант уголовной полиции Поульсен должен был сразу сконцентрировать внимание на двух вещах. На объяснениях врача, которые давались по телефону, и на реакции комиссара. Анна сидела за письменным столом и беспрерывно задавала вопросы. Какого черта она сама не может взять трубку и узнать все, что ей нужно?