— Красиво. Видно, что от чистой горячей души, — он улыбнулся.

Я пожала плечами.

А говорили, что души у меня нет.

Ферранте примерил. Оказалось впору, и вышивка сзади выглядела отлично. Старое мастерство не забылось — и то хорошо.

— Я хотел, чтобы всё было скромно, но вижу, ты решила устроить пышный праздник.

— Этого хочет Хлоя. Ей так будет проще.

Ферранте не спорил. Мы обменялись поцелуями в щёку и распрощались.

***

Микаш вернулся из похода. Он получил новое назначение и часто отлучался на тренировочное поле. Больше обязанностей — больше ответственности. Надо стать лучше, говорил он.

В этот день Микаш припозднился. Я сидела кровати с ногами и перечитывала Кодекс.

— Что с тобой? Кто-то обидел? — с порога встревожился он.

— Нет, просто думаю. Почему люди женятся? Тут нигде об этом не говорится.

Микаш удивлённо замер, стащив с себя только один сапог:

— Ты хочешь замуж?

— Это невозможно: доктор Пареда вышвырнет меня из проекта, да и отец не даст согласия. Я должна возродить Безликого и спасти мир, — я избегала его взгляда. Понимала, что Микаш жаждал большего, но не могла ему это дать. Возможно, честнее было бы попросить его отпустить меня, разорвать эту пагубную для него связь, найти себе ту, которая и любить будет больше, и в ордене поможет, но как только я заикалась об этом, он затыкал мне рот поцелуями и полыхал настолько яростными эмоциями, что мне делалось страшно, и все слова умирали на губах. — Я не про нас. Просто… зачем? Неблизкие люди, у которых нет ни приязни, ни даже общих интересов соединяются клятвами, чтобы всю жизнь мучиться и поступаться совестью.

Освободившись от верхней одежды и обуви, Микаш утроился рядом, я распрямила ноги, и он положил голову мне на колени. Мои пальцы зарылись в его жёсткие, как медвежья шерсть, волосы и принялись перебирать пряди.

— Природа, предназначение, — заговорил Микаш задумчиво-веско. — Мирозданию нужно, чтобы мы плодились и размножались. Место павших воинов занимали новые бойцы. Потому это так приятно.

— Даже если не любишь?

— Многие боятся любить: сильно, глубоко, искренне. Это больно, как будто сердце сжимает в тиски и кишки ползут наружу. Хочется сдохнуть, лишь бы не чувствовать. Многие не жаждут такой пытки. Без боли спокойнее и легче.

— А ты?

— Я когда-нибудь выбирал лёгкие пути?

Я засмеялась. Он выхватил мою ладонь и поцеловал пальцы.

— Семья, близкие — это строгие ограничения, — продолжал философствовать он. — Когда ты один, и от тебя никто не зависит, ты можешь делать всё что угодно и расплачиваться за это придётся только своей жизнью. А когда у тебя за плечами куча родичей, так или иначе ты вынужден подчиняться, чтобы от твоих необдуманных поступков не пострадали они. Пока у тебя есть дорогие люди, тобой легко манипулировать. Поэтому общество и порицает одиночек.

— Это ужасно. Люди должны жить со свободной волей, любить и поступать правильно, потому что это исходит изнутри, а не кто-то им навязывает.

— Это была бы утопия, — он придвинулся ко мне вплотную, горячее дыхание опаляло кожу.

Я разглядывала каждую мельчайшую чёрточку, стараясь понять, люблю ли. Мне так нравилось его восхищение, нежные ласки, самоотверженная забота. Я пьянела от них и не желала ничего, лишь бы продлить это неземное блаженство на веки вечные. Но любила ли я его, любила ли по-настоящему?

— Но у нас всё может быть так, как ты захочешь. Чего ты хочешь? — шептал Микаш.

Его терпкий горьковатый запах обволакивал и дурманил. Зрение мутилось, голова пустела. Близость сводила с ума, даже одежда не мешала чувствовать, а только усиливала томление. Руки прильнули к нему, с губ камнем сорвался вожделенный стон. Шершавые пальцы заскользили по моей коже, стаскивая с меня камизу через голову.

— Чего ты хочешь? — настаивал Микаш хриплыми голосом.

Ладони стискивали грудь и бередили. Ощущения такие острые, что трудно дышать!

Люблю ли? Или просто жажду заполнить пустоту внутри? Утолить одиночество? Стать как все? Хочу знать!

Дразнящее прикосновение между бёдрами. Раздумью не оставалось места, нет желаний, кроме одного — раскрыться шире и позволить обладать собой.

— Х-хочу, — прошептала я, почти плача.

Он не такой, как все мужчины. Его приходится упрашивать там, где другие берут силой.

Я обхватила его ногами и прижалась сама, окунула в себя, потому что ни мгновения не могла прожить, не чувствуя его внутри.

Что есть любовь?

***

День свадьбы на нашу удачу оказался тёплым и ясным. Ферранте ушёл из дома первым, а мы с Хлоей делали последние приготовления. Я заплетала её тёмные волосы в высокую причёску, добавляя туда белые лилии и ленты. Она кусала губы и дёргалась, не позволяя мне закончить.

— А может, не надо? Я уже не так уверена.

— Пойди и скажи ему. Это не будет большой бедой, — я пожала плечами, ощущая в душе холодную сухость.

— Ты не понимаешь. У тебя есть твой Сумеречник, красивый, сильный, знаменитый. Золота горы домой приносит, тебя в шелка и жемчуга рядит, и в постели явно не промах. А что мой? Убогий совсем, беднее храмовой мыши, да ещё и единоверец. Неужели я не достойна лучшего?

— Не хочешь — не выходи за него. Это лучше, чем мучить его упрёками и мучиться самой, — надо было говорить с ней мягче и снисходительней, но у меня не получалось.

— А как же… Кто меня ещё возьмёт? Только если в публичный дом. И всё!

Хлоя захныкала.

— Тогда чего переживаешь? Реши, нужен тебе этот союз или нет. Не кивай на то, что другого выхода нет или что Ферранте обидится, потому что это не так! Это целиком и полностью твой выбор. Только ты за него в ответе.

Хлоя горестно вздохнула и разрыдалась.

— Я никогда не стану Королевой воров, даже в мечтах!

Я обняла её. Может, с возрастом я загрубела и очерствела, но хотела только помочь и уберечь. Их обоих, ведь они мне так дороги!

Церемонию проводили у фонтана, где было достаточно места для всех гостей. Мрачную заброшенную площадь украсили белыми герберами, кедровыми лапками и пёстрыми лентами, словно желали, чтобы в трупы домов хотя бы на время вернулась жизнь, а гниющие раны не выглядели так жутко. Вид был странный и немного кощунственный, словно смерть умастили благовониями и обрядили в платье невесты. Не обидится ли площадь-смерть за то, что её вековечный покой тревожат шумным праздником? Не проклянёт ли так, что потомки до десятого колена не отмоются?

Кругом поставили лавки с нехитрым, но сытным угощением: квашеной капустой, репой и тыквенными пирогами. Собралась толпа: соседи, цветочницы, все, кто поддерживал единоверцев и знал Ферранте по его проповедям, люди Лелю. Даже братья Хлои явились, правда, держались на почтительном расстоянии. Церемонию проводил ещё один проповедник, случайно забредший в городе в нужное время. В длиннополом коричневом балахоне, подпоясанном верёвкой, он вместе с Ферранте ожидал Хлою у фонтана.

Мы немного опоздали, заставив гостей поволноваться. Стоило нам выйти из входной арки, как все взгляды устремились на нас. Гости так и ждали скандала, чтобы весело почесать языками на досуге.

Я вела Хлою под руку, ощущая её страх и растерянность, как собственные. Она дрожала и ступала мелкими робкими шагами. Глаза красные и воспалённые от слёз — тут уж мы ничего исправить не смогли, как ни старались.

— Чих напал. Извините, — соврала Хлоя, когда проповедник посмотрел на неё с немым вопросом во взгляде.

Он долго пел гимны торжественно высоким голосом, растягивая слова так, что они звенели в ушах набатом.

— По своей ли воле вы пришли ко мне? Уверены ли в своём решении?

Гости ждали, когда Хлоя откажется и убежит. Её голос дрожал и затухал, но она всё-таки сказала:

— Да.

Разбитые дома отразили облегчённый вздох.

После церемонии гости вручали новобрачным подарки и угощались, пили за их здоровье дешёвый сидр, запевали хмельные песни и пускались в пляс. Мостовая дрожала от стука босых пяток и громких возгласов, свистели рожки и свирели, гремели погремушки из высушенных тыкв. Глазницы окон жалобно звенели в ответ, сыпалась из раненой кладки кирпичная крошка.