— Безликий вселился в ваше тело, и она, — Жерард кивнул на меня. — Отдала ему свою девственность, пока он был в вашем теле.

— Я не верю! — процедил Микаш сквозь зубы.

— Пускай она сама опровергнет. Молчит? Потому что это — истина. После, каждый раз, когда она была с вами, то ждала, что он снова завладеет вашим телом, чтобы быть с ней. Кто знает, может, он так и поступал, а вы ничего не замечали. И этот ребёнок вовсе не ваш, а его, иначе зачем Безликому защищать её? Не переоценивайте свою важность, господин безродная дворняга. Вы никогда и никому не были нужны, только как игрушка — попользоваться и вышвырнуть.

Микаш оскалился и наставил на него меч. Руки мелко подрагивали, глаза налились кровью, трепетали в бешенстве ноздри.

— Давай, покажи свою суть, уничтожь всё, ради чего землю носом рыл все эти годы, — Жерард даже бровью не повёл. — Истина на моей стороне!

Хотелось выкрикнуть, Микаш, он лжёт, когда я была с тобой, то желала только тебя. Мне было хорошо с тобой, твоя любовь согревала меня, когда мне было плохо и зябко. Я дорожила ею, я хотела остаться с тобой, я так желала нашего ребёнка!

Но слова умирали на губах, так и не родившись. Не родившись!

— Жерард!

Стены содрогнулись. Дверь в зал с фонтаном слетела с петель. На пороге стояла объятая пламенем фигура. Огонь ревел, плясали алые языки, наливаясь изнутри синим сиянием. Очертания менялись, скатываясь в шар и из того шара в образ гривастого Огненного зверя.

Книжники пятились, вжимались в стены, увидев его впервые.

Только Микаш и я стояли, пригвождённые к месту, отупленные горем и ужасом.

— Я, может быть, мягок со своей пророчицей, но тебя не прощу! Отпусти её!

— Ты не в том положении, чтобы указывать. Ты всего лишь сон, — отвечал Жерард совсем не так уверенно.

Хоть кто-то из нас спасётся!

— Я дам тебе, что ты хочешь. Только отпусти! — зашипело пламя.

— Что? — Жерард подался вперёд.

— Бога! Настоящего, живого, а не полумёртвых стариков, которых тебе удалось связать. У Ойсина Фейна родится ребёнок, который станет величайшим героем. Он сплотит вокруг себя остатки Сумеречников и поведёт их в последний бой. Но только со смертью последнего Комри я обрету силу, если он пойдёт на неё добровольно. А до того я буду не больше чем все — обычное человеческое дитя.

Что же он наделал! Добровольно отдал себя в руки этому кукловоду!

Жерард задумчиво смотрел в синие глаза-блюдца зверя, словно в его голове зрел очередной коварный план.

— Что ж, ты выбрал правильно. Я научу тебя быть великим. — Жерард развернулся к нам: — А вы, господин безродная дворняга, можете забирать мать не вашего ребёнка. Если она вам ещё нужна…

Зверь зарычал и бросился на Жерарда.

— Прости… — прошептала я, коснувшись щетинистой щеки Микаш, и в последний раз заглянула в его мглистые глаза.

— Лайсве! — возглас Микаша и Безликого слился воедино.

Силы оставили меня, окунув в омут беспамятства.

Морское путешествие к родному острову немного остудило горечь потерь и разочарований. Солёный воздух щекотал ноздри, холодный ветер путался в волосах. Чайки кричали так пронзительно, будто оплакивали жестокую к его роду судьбу. Выступали из тумана скалистые складки берега, щетинились разлапистыми елями, как войско — копьями. Маяк на длинном мысу горел призывно и таинственно. Сердце сжимала тоска по этой древней земле легенд и загадок, по миру великих героев и их подвигов, который так скоро канет в забвение под натиском нового времени. Времени обычных людей и их серой повседневной суеты, наполненной лишь личной выгодой.

Похоронить свои кости Гэвин хотел именно здесь, на родине, а не на большой земле, спасая то, что никому уже не нужно.

Дорога от портового Дубриса до столичного Ловонида заняла целый день. Гэвин нахлёстывал коня изо всех сил. Накрапывал дождь. Впрочем, лило здесь большую часть года, тёплыми ли летними каплями или ледяными, смешанными со снегом хлопьями.

Столица встретила чёрными цветами. Нет, траур тут был не по сыну Гэвина, а по безвременно ушедшему королю Регану III, другу и побратиму. Война не знает границ, море для неё не преграда. Слухи донесли: единоверец из толпы выстрелил арбалетным болтом в незащищенное горло. Спасти не удалось. Перед смертью король звал лучшего друга, которого, как всегда, не оказалось рядом. Нельзя быть со всеми одновременно — дурацкая черта, передававшая по наследству вместе с даром.

До своего особняка на дворцовой площади Гэвин добирался уже в промозглых сумерках. Безлюдные, обманчиво тихие улицы. Нападать лихой народ не решался, чуя перед собой страшного Сумеречника-колдуна, не настроенного на милосердие.

Дома его не ждали. Управляющий встретил на пороге долгими, неуклюжими расшаркиваниями. Прислуга собралась в шеренгу в холле, как рыцари на утреннем построении. Только глаза отводили, жалели, и это бесило настолько, что дрожали руки.

— Брана уже похоронили. Если бы мы знали, что вы так быстро обернётесь, — неловко оправдывался управляющий. — Его Величество тоже похоронили. Сегодня на рассвете была церемония.

Везде опоздал. Впрочем, думать надо о живых, мёртвым — уже не помочь.

— Хорошо. Отправьте канцлеру послание, что я вернулся и согласен взять на себя регентство и опеку над юным мессиром Лесли, как того хотел Реган. К ордену я больше не принадлежу, — управляющий сдавленно выдохнул.

Гэвин не мог отказать лучшему другу в просьбе — защитить наследника и королевство, пока тот не войдёт в силу. Узы побратимства священны, крепче них разве что узы крови. А орден с Безликим на пару пускай катятся к демонам!

— Где Дэвид?

Управляющий потупился:

— У кровати мастера Брана. Тот заколол себя у него на глазах. Мы звали мастера Дэвида, пытались увести или хотя бы поговорить — он ни на что не реагирует. Целители твердят, у него шок, и разводят руками. Никакие средства ему не помогают.

Гэвин велел управляющему замолчать, и зашагал к комнате Брана на втором этаже.

Отворил дверь, не заботясь о громком скрипе.

— Дэвид?

Младший неподвижно сидел на стуле у кровати. Темно. Воспоминания нахлынули некстати. В последний раз Гэвин видел старшего сына здесь же. Бран лежал бледный и потный, с отрубленными по колено ногами и заливался слезами:

— Прости-прости меня, отец, я подвёл! Я не справился! Я виноват!

Так гадко становилось от этих слов, так муторно, что хотелось бежать без оглядки.

Это не ты должен просить прощения, не ты виноват! Это я тебя подвёл! Отправил на это дичайшее испытание, хотя в глубине души знал, что ты «не тянешь». Семейная гордость — демоны её подери вместе с Безликим! Потому и сбежал, как распоследний трус — Совет был лишь поводом.

Гэвин зажёг свечу и поставил её на прикроватную тумбу.

— Дэвид?

Он не реагировал: держал спину неестественно прямо и смотрел в одну точку на кровати. Бледный как смерть, под глазами круги, и без того острые скулы выперли из впалых щёк. Бескровные губы плотно сжаты. Как прозрачная тень, умирающая от безжалостного полуденного солнца. Немой укор нерадивому отцу.

Гэвин встал перед сыном, закрыв собой кровать, и заглянул в пустые глаза.

— Дэвид, ты меня слышишь?

Неподвижное молчание в ответ. Упрямый и замкнутый, после смерти матери Дэвид отдалился от Гэвина, был близок только с Браном, который всегда старался примирить их или хотя бы смягчить. Теперь Брана нет.

— Дэвид!

Да как он может?! Он что, издевается?! Всем своим видом показывает, какой Гэвин ужасный отец. Губит себя в отместку за то, что он погубил Брана! От ярости стало трудно дышать. Гэвин схватил сына за плечи и хорошенько встряхнул.

— Хватит уже! Всем больно, мы все его любили, мы все не смогли его спасти. Но сидя здесь в ступоре, наказывая меня молчанием, ты ничего не исправишь. Нужно думать о живых и жить дальше!

Сказал, и вроде самому полегчало. Будто не его уговаривал, а себя.