— Как только вы овладеете моим искусством в совершенстве, я научу вас туманить чужой разум, — напускал он по обыкновению лишнего пафоса.

— А если я не хочу никого обманывать? Это противно Кодексу и неприятно. Обманывать можно только в крайнем случае, чтобы кого-то спасти. А учиться этому, как соблазнять себя облегчать жизнь и решать проблемы с помощью лжи! — запротестовала я.

— Не будь такой совестливой занудой, детка. Если бы всегда говорили только правду, то в живых бы давно никого не осталось.

— Да-да, я знаю сказку про Меч Истины, не нужно её повторять! Но учиться обману всё равно неправильно, — я упрямо сложила руки на груди.

— Это приказ начальства, — безразлично пожал плечами Люцио.

На этом спор исчерпал себя.

Шандор добавил к гимнастике упражнения по медитации. Сидишь с завязанными в узел ногами-руками и представляешь узор из пёстрых цветных фигур: круг, внутри квадрат, внутри ещё один круг, всё обрамлено идеально ровными лепестками, а в самом центре бесконечное множество скрещивающихся треугольников. Каждую деталь можно рассматривать часами и узнавать в ней изображения богов, духов и их символов. Все выстроено в строгом порядке, каждая фигура, каждая деталь, каждое существо на своём месте, как и в мироздании. Только от многообразия голова кружится, и кажется, что ты выпадаешь в необозримое пространство, теряя телесную оболочку, становишься всем и ничем одновременно. Долго никто из нас не выдерживал, а когда немного обвыклись, ощущения вернулись обычные, человеческие. Шандор говорил, что это «первая ступень».

Сезар допустил нас до работы в Библиотеке. В основном мы переписывали книги: до ряби в глазах копировали почерк древних писарей. Когда мы закончили с первыми книгами, Сезар попросил пересказать их, но ни у кого не получилось. Тогда он заставил нас переписывать до тех пор, пока разум не научится работать отдельно от рук, вбирать информацию кожей пальцев, видеть истину между строк. Тоже своего рода медитация. Когда слишком долго перечитываешь одну и ту же вязь рун, приходит озарение и тебе открывается иной смысл казавшихся простыми и однозначными слов.

Молчаливые близнецы Кнут и Кьел снова показывали опыты и рассказывали о законах мироздания, то расщепляя материю на крошечные частички, то воспаряя к невообразимым космическим далям. Я с тоской вспоминала брата. Вейас обо всём этом догадывался по наитию или божественному озарению и понимал о мире куда больше близнецов. Если бы его слабый голос поддержал хоть кто-то кроме старого учителя, возможно, он бы стал книжником не менее выдающимся, чем Жерард, и был бы немного счастливее, чем прожигая жизнь в Стольном.

Жерард выкроил два часа в неделю для занятий с нами. Обучал «благородному искусству спора», если просто — диспутам. Мы одевались в мантии студиозусов, прятали лица за белыми масками и декларировали заготовленные заранее речи. Вначале Жерард учил нас дикции: не мычать, не нукать, не размахивать руками, не делать долгих пауз, модулировать тембр голоса. После мы отвечали на каверзные вопросы друг друга, защищали свою позицию, приводили веские доводы.

— Желательно без кулаков и угроз, — усмехался Жерард.

Позже мы пробовали выступать экспромтом. Жерард объявлял тему и давал на подготовку пятнадцать минут. Надо было наметить план, уложиться в получасовой монолог, а потом снова отвечать на каверзные вопросы.

Джурии выступления не давалась. Когда она отвечала другим наставникам, то тушевалась и краснела. Сезар выговаривал ей за это, мол, не можешь ответить уверенно, значит, не знаешь. Но знала-то она всё прекрасно в отличие от Торми, которая умела без умолку говорить ни о чём. Жерард долго занимался с Джурией один на один, а Торми чаще журил за неподготовленные задания.

— Да-да, бабы дуры, неспособные к учёбе, все мысли только о тряпках и мужиках. Можно я уже домой пойду? — ныла она после очередного провала.

— Нет, ты не дура, просто ленива до ужаса. Хочешь, чтобы я отстал, ответь хотя бы сносно, — с трудом сдерживался Жерард.

— Вы и мёртвого достанете! — сдалась Торми.

Я же обожала диспуты и очень расстраивались, когда приходилось всё отменять из-за неотложных дел Жерарда в Университете или Совете. Когда я надевала маску, то перевоплощалась в кого-то более сильного и умного, который знал ответы на все вопросы и не боялся высказывать своё мнение. Голову распирало от идей, порой я не укладывалась во время, тараторила, комкая речь, порой горячилась и спорила с эмоциями, слишком сильно повышая голос и теряя логические доводы.

— В тебе есть страсть, а в споре это главное, — хвалил Жерард, и я заливалась пунцовой красной.

Он присоединялся к диспуту, если видел, что девочки робели от моего напора, и загонял меня в угол своими доводами. Порой я замечала, как он использовал приёмы, о которых рассказывал Люцио, выкручивался из самых безвыходных ситуаций и никогда не скатывался до «сам дурак», «я так вижу», «ты же сама всё понимаешь».

— Сегодня задание усложнится: вы будете защищать идеи, которые считаете ошибочными. Это поможет лучше освоить приёмы и понять, что идея, какой бы истинной ни казалась, на деле ничтожна, если за ней не стоит умелый оратор. Правильна та идея, которую лучше отстаивают, — объяснял Жерард на последнем занятии.

— Но так можно оправдать всё что угодно, любые зверства! — засомневалась я.

— Верный вывод, — кивнул он. — Потому мы должны сделать так, чтобы никто не смог их оправдать, а поддержку получили наши идеи.

Звучало разумно. Раньше пренебрежение к правильным вещам злило: не убивай, не бери чужого, не изменяй, не предавай, не лги. Но пару раз получив по носу за «идеалистичные взгляды», я стала задумываться об обстоятельствах и терпимее относиться к другим, тем более теперь у меня появились люди, чьё мнение для меня что-то значило. Микаш, Жерард… Я бы не хотела, чтобы последний посчитал меня глупой.

Жерард выдал мне тему: «Человек обязан сохранять свою жизнь даже ценой благополучия близких людей». Я стояла, как истукан, забыв подготовленную заранее речь. Как Джурия. Открывала рот, проговаривая про себя слова, но оттуда не вылетало ни звука. Я пыталась вызвать чары маски, представить, что я играю роль в театре Одилона, но ничегошеньки не получалось.

— Остальные — расходитесь, — прекратил мои мучения Жерард.

Девочки ушли. Я «разоблачилась» и вернулась в учебную комнату. Жерард сидел на стуле, по обыкновению закинув ногу на ногу, и о чём-то размышлял. Я устроилась на стуле напротив. Во время занятий мы собирались кружком и смотрели ему в лицо.

— Я не могу врать, — первой созналась я.

— Тогда зачем это делаешь? — удивлённо моргнул Жерард.

Я потупилась, прекрасно понимая, на что он намекает.

— С Микашем другое, я просто не говорю об этом и всё, но не вру ни единым словом. Мои чувства искренни.

— Ты понимаешь, что врёшь сама себе?

— Если… если я признаюсь, он больше на меня не взглянет. Я не могу… его отпустить, не сейчас. Может, когда-нибудь, тогда этот груз упадёт с моей души. А пока это моя плата.

Я поправила верёвочный браслет на запястье. Какой же хрупкий! Вот-вот перетрётся, а так не хочется!

— Ты сама ответила на свой вопрос. Это плата, — Жерард подошёл ко мне и приподнял мою голову за подбородок, вглядываясь в глаза. — У каждого человека есть то, через что ему трудно переступить. А если нет, то это страшные люди. Верность идеалам неплохое качество, редкое в наше непростое время, но наша цель настолько важна, что ради неё стоит жертвовать. Всем!

Я выцеживала из памяти образ Безликого, его борьбу с тенями, мои видения о конце света. Жерард прав. Но почему-то вспомнился Микаш, Вей, отец, прохлада реки в полуденный зной, уютный треск пламени в очаге, азарт схватки с демонами. Когда мне было шестнадцать, и я злилась на весь мир, отдать всё было проще. Сейчас я обросла дорогими людьми и воспоминаниями, маленькими наслаждениями — жить захотелось непереносимо, и чтобы эта жизнь, вместе с трепетной птицей счастья, которую мне удалось ухватить за хвост, длилась как можно дольше. Вечно!