— Лайсве! — окликнул Кнут.

Я поднялась на деревянный помост, возведённый специально для нас. Вооружённые до зубов стражники в зелёных сюрко, укрывавших длинные кольчужные рубахи, выстроились с двух сторон от входа, пропуская к нам «добрых гостей».

Выглядели они неправдоподобно опрятно: никакой драной одежды, вони немытых тел и гнилых зубов, заплывших лиц и жутких язв. Мы справлялись об их делах и здоровье, выслушивали неискренние восхваления, раздавали одежду, еду, мелкие вещи первой необходимости и даже медные монеты. Всё проходило чинно-мирно до полудня, когда припекло так сильно, что мы разморились и потеряли бдительность. Под прямыми лучами солнца выступавший из-под черноты времён камень засиял золотистой белизной, окутывая нас яростным светом до рези в глазах. Ветер разгонял запах тлена, принося грозовую свежесть и развевая наши пышные плащи и платья.

Со стороны улицы донёсся грохот вперемежку с лаем. Стражники не успели опомниться, как между ними, стуча по мостовой деревянными колёсами, промчалась тележка, запряжённая двумя блохастыми псинами: высокой чёрной и низкой рыжей с подпалами. На тележке, едва не царапающей мостовую днищем, восседал калека с по-детски маленькими ножками, выставленными на всеобщее обозрение.

Его сопровождала свита отъявленных головорезов. Рты криво ухмылялись, глаза туманила злость, руки яростно сжимали палки. На драку нарываются? Кнут и Кьел подались вперёд. Стражники повернули головы в их сторону, ожидая приказа обнажить оружие.

— Что ж вы так нерадушно встречаете «добрых гостей»? Сами же приглашали всех! — хрипло загнусавил калека, натянул поводки, привязанные к ошейникам собак, и те замерли возле помоста.

Свита двигалась следом, бросая по сторонам волчьи взгляды. Люди боязливо жались к домам. Мысли текли вяло, как будто всё происходило не со мной. Жаль. О поножовщине быстро узнает весь город, репутация будет загублена, а всё, чего добился Жерард, полетит под хвосты этим мешкам с блохами. Вместе с единственным шансом оживить Безликого и спасти мир!

— Чего вылупились? Я тоже благословения хочу и нуждаюсь не меньше, чем те, — калека указал на свои ноги, а потом махнул на отступающую толпу. — Удостойте милости — омойте мои ножки. Может, свершится чудо, и я излечусь?

Потешаясь, он обвёл нас презрительным взглядом.

— Или у вас, как и везде нынче, чудеса только по расписанию для чистеньких и благополучных? Тогда платите дань королю Лелю, властителю всех отверженных Эскендерии!

— Платите! — скандировала свита, стуча палками о мостовую так, что доски помоста жалобно скрипели и вздрагивали.

— Попасть в Нижний город легко — выбраться сложно, — издевался Лелю, с трудом перекрикивая гвалт. Махнул рукой — и все замолкли. — Красавица-белоручка, — он указал на Торми. — Не соблаговолишь помыть мне ножки? Только это уже не плата, а задаток!

Она прижала руку ко рту, борясь с дурнотой, и метнула умоляющий взгляд в Кнута с Кьелом. Они привстали с лавок, чтобы подать сигнал к атаке. Не хочу на это смотреть!

Я решительно поднялась:

— Вас устроит, если я займу её место?

Калека легко выдержал мой взгляд и похабно ухмыльнулся:

— Сама вызываешься? Хм… Храбрость у нас почёте, а ребята?

— Дурость! Дурость! — хором загоготали оборванцы.

Я залпом выпила защищающее от болезней зелье из фляги и взяла тазик с водой, в котором мы мыли руки. Если что, можно будет послать кого-нибудь за чистой водой после.

— Не ходи! — схватил меня за локоть Кьел. — Доктор Пареда бы не одобрил.

— Его здесь нет, — напомнила я. — А я не одобряю кровопролитие. Я сыграю по его правилам, и люди уверятся, что правда на нашей стороне. Ему придётся оставить нас в покое.

— Это опрометчиво и наивно! — поддержал брата Кнут.

Я спустилась с помоста и поставила таз на мостовую рядом с калекой. Во внутреннем мешочке завалялся флакон с травяным настоем. Я вылила его в воду, чтобы хотя бы запах был приятный, правда, вонь потного тела он всё равно не перебил. Суконной тряпкой я омывала отсохшие ноги. Они были холодные, бледные и мертвенно-неподвижные. Казалось, поцарапаю их или ущипну — калека ничего не почувствует. Но проверять я не стала.

— Не противно? — продолжая насмехаться, спросил Лелю.

— Не противнее крови и кишок на мостовой, — ответила я безразлично.

Опыт в храме Вулкана отбил брезгливость к недугам. Гнойные язвы, пролежни, испражнения, затуманенные болью глаза страждущих… Это мытьё такая малость по сравнению с остальным.

— А оно и вправду поможет? — впервые поинтересовался Лелю без издёвок.

— Тут вряд ли бы лучшие целители справились. Я не вершу чудеса, я только изрекаю волю богов, — без обиняков объяснила я. — Давно у вас так?

— Всегда, — Лелю снова усмехнулся. Видимо, жалость в моём голосе ему не понравилась. — Если такая честная, может, ответишь? Ходят слухи, что ты дочь высокого лорда, а в женихах у тебя герой-Сумеречник, любимец самого маршала. Это правда?

— Он мне не жених, а в остальном — да, — созналась я, выжимая тряпку. Вода стала совсем мутная.

— Тогда зачем тебе эти унижения? У тебя же всё есть.

— Люди редко довольствуются синицей в руках и тянутся за журавлём. Вот и я хочу достать до Девятых небес и вдохнуть в них жизнь.

— Мечтательница! — рассмеялся Лелю и приложил мою ладонь к губам. — А вот оружие под плащом прятать незачем, — обернулся к головорезам. — Эй все, смотрите, Светлая госпожа сотворила чудо!

В моей ладони осталась щербатая медька. Лелю хлестнул собак поводками, и те помчали его тележку вдоль площади. Он шевелил левой ногой под восхищенные охи толпы, а я недоуменно перекатывала подарок между пальцами.

— Светлая госпожа помилована моим указом, а остальные ещё должны заслужить право на жизнь! — Лелю на прощание обернулся к помосту и помахал моим товарищам. Они взирали на нас с молчаливым неодобрением.

Снова свистнули поводки. Собаки понесли телегу к выходу с площади. Стражники попытались их задержать, но псы оказались проворней. Лишь клацнули зубами и умчались в сторону улицы. Толпа хлынула к помосту сокрушительной волной.

— Чудо! Мы хотим чуда! Дайте прикоснуться к чуду! — кричали, толкали, протягивали руки, как когда-то на казни.

Совсем ополоумели, так жаждали урвать краюху волшебства. Девчонки нехотя принимали их: прикасались к ладоням, улыбались, выслушивали, говорили тёплые слова. Кнут и Кьел расслабились и вернулись на лавки.

Я отлучилась с площади вылить грязную воду из тазика в сточную канаву. Враждебности больше не чувствовалось, как и страха. Прохожие смотрели на меня с любопытством, но никто не смел заступать дорогу. Я подошла к покосившемуся колодцу, чтобы помыть тазик. Плесневелая и местами почерневшая верёвка нехотя отматывалась от ворота и с тугим скрипом наматывалась обратно. Вот-вот перетрётся или разломаются трухлявые доски. Этого не случилось, но не повезло в другом: вода в ведре оказалась вязкой и липкой, зеленовато-ржавого оттенка. Воняло от неё знатно.

В Верхнем городе за колодцами следили младшие целители из храма Вулкана: очищали воду с помощью зелий, приглашали плотников либо лозоходцев, чтобы те искали новые места, если старый колодец высох.

Я подошла к берегу реки, но спускаться к воде не решилась. От неё тоже разило. На отмель прибивало горы мусора, тины и плавающей кверху брюхом рыбы. Правда, серые утки и зеленоголовые селезни копошились в камышах в великом множестве, дрейфовали по течению и чувствовали себя отлично.

Оставалось надеяться, что таз больше не понадобится.

Я вернулась на площадь и заняла своё место между Джурией и Торми. Несмотря на то что меня «помиловали», бросать девчонок на растерзание толпы не хотелось. Они облегчённо вздохнули, когда основной поток людей направился ко мне. Мешки с милостыней стремительно пустели, день клонился к закату, а гостей меньше не становилось. Кое-кто пытался прорваться по второму и даже третьему кругу, но их отталкивали сами возмущённые «гости».