— Это она? — вывел из задумчивости голос Беррано. Настоятель указывал на Лайсве.

— Да, Норна Ветра, та самая, которая сотворила чудо во время казни, — не задумываясь, ответил Жерард.

— Я не об этом. Дама сердца Микаша Остенского, победителя пифона. Про их неземную любовь сейчас баллады на каждом углу распевают. Не слышал?

Жерард закатил глаза. Столько усилий, чтобы его девочек узнавали как чьих-то любовниц. И тут Гэвин обскакал, умеет создавать ореол славы вокруг своих подопечных. Наверняка эти песенки — его рук дело.

— Да ладно тебе, я пошутил. Вижу, что она особенная. Аура как будто мироточит, даже отсюда запах слышно. Вон как к ней больные тянутся — как чуют. Лет сто назад её бы сделали настоятельницей какого-нибудь большого храма.

— Она моя Норна, — хмуро перебил его Жерард, не желая ни с кем делить свою единственно подлинную пророчицу. — За ней нужно приглядывать. Она ещё не понимает, когда у неё наступают приступы «обожения», слишком много сил из неё сосут. Когда меня здесь не будет, не позволяйте ей перенапрягаться.

— Да хватит объяснять. Пригляжу, как и за всеми.

Жерард не отвечал. Лайсве поила больную лекарством, щедро делясь своим сиянием и облегчая страдания, а вокруг шевелились, как куча навозных червей, больные, протягивая к ней грязные руки.

Она встала и подошла к Жерарду.

— Ты своей помощью только расхолаживаешь Торми и не даёшь шанса стать лучше, — пожурил он нестрого.

Лайсве упрямо свесила голову набок, как делала всегда.

— По-моему, она просто замыкается в себе, — облизала губы и посмотрела прямо кристально голубыми глазами. В такие моменты отказать ей не мог никто. — Мне нужно занятие, которое заставило бы чувствовать себя полезной, помогло бы стать ближе к Безликому, — она указала на грудь, где билось сердце. — Здесь столько обездоленных детей, а за стенами города ещё больше. Я бы попробовала уговорить людей поделиться ненужными вещами, едой, кто сколько сможет.

— Благотворительность — похвальное рвение, особенно если надо завоевать народную любовь, м-м-м? — поддержал её Беррано.

Оставалось только согласиться.

***

Первым делом я нанесла визит мастерице Синкло. Со временем здесь ничего не изменилось: девицы всё так же собирались в полдень за канареечной чашкой травяного отвара и мечтали о свободе от мужского гнёта.

— Давненько тебя не было видно, деточка, — удивилась хозяйка, встретив меня в гостиной.

— Много учёбы, но про вас я не забыла, — я вручила слугам горячий пирог с вишней только-только из пекарни. — У меня есть идея, как показать людям силу женского духа. Мы могли бы организовать группу помощи сиротам войны.

— О, я всегда знала, что в этой милой головке бродит множество светлых идей! — мастерица Синкло захлопала в ладоши. — Ничего не может быть лучше помощи деятельной и стремящейся к независимости девушке!

Мастерица Синкло собрала своих подруг и подруг своих подруг, передала им все мои предложения и идеи по сбору пожертвований: одежды, игрушек, еды. Я ходила по домам и собирало всё, что давали, и следила, чтобы помощь шла на нужды детей, а не оседала у недобросовестных людей.

— Если бы я знал, что ты связалась с этой мегерой Синкло! — сетовал Жерард, наблюдая, как я после занятий проверяю мешки с пожертвованиями и сличаю со своими записями в гостиной лаборатории. — Она присваивает себе твои заслуги!

Ну да, лицом нашей благотворительности стала она, а не я, но разве это беда? Буду я ещё на каждом углу про свои заслуги трезвонить!

— Благие дела останутся благими, от чьего бы имени они ни совершались, — ответила я его же собственными словами.

Жерард долго разглядывал меня, настолько пристально, что стало не по себе, но я упрямо продолжала работу. Это важное дело, и я его отстою, как отстояла право встречаться с Микашем.

В конце концов получилось: Жерард смягчился и больше меня не распекал.

Нещадным зноем заканчивалось лето. Лишь в лаборатории было прохладно — на улицу в эти дни старались выходить только после заката.

— Любовь Верхнего города у нас уже есть. Настало время покорить Нижний, — объявил Жерард, собрав нас в учебной комнате. Мы неуютно зашевелились. С обитателями трущоб даже мне было боязно. Смрадное дыхание, злые лица, брр!

— Ничего сложного, — успокаивал Жерард. — Раздадите милостыню и облегчите страдания страждущих. Всё тщательно спланировано и подготовлено. Вас сопроводит охрана. Никого подозрительного не подпустят.

— А вы? Вы пойдёте… с нами? — спросила я.

— Конечно, милая, в пасть волкам не брошу. Вы — моё сокровище, — смеясь, ответил он.

Но в день похода в лабораторию примчалась перепуганная служанка и сказала, что дочка Жерарда, малышка Гизелла, захворала. У неё был сильный жар и болел живот. Жерард нахмурился и подозвал Кнута с Кьелом.

— Я не могу всё отменить. На подготовку ушло несколько месяцев, а во второй раз люди не согласятся. Посему доверяю вам как себе. Никакой самодеятельности, за девочек отвечаете головой! — строго наказал он, касаясь пальцем переносицы каждого из них, а потом повернулся ко мне.

— Ступайте! Ничего не может быть важнее здоровья Гиззи. Мы справимся! — горячо заверила его я.

Он достал из-за пазухи заколку — бабочку, выложенную цветным стеклом на тонком серебряном каркасе, и приколол к моим волосам. Он в отличие от Микаша в драгоценностях разбирался прекрасно.

— На удачу. Ждал подходящего повода, чтобы подарить, но, наверное, это он и есть, — Жерард поцеловал меня в висок, и стало немного неловко. — Береги себя. Помни, без тебя всё пойдёт прахом.

Я проверила спрятанный в складках платья стилет и помахал Жерарду на прощание. С оружием спокойнее, хотя оно не спасёт, если станет действительно жарко. Я накинула на плечи голубой плащ с золотистой окантовкой и пошла вместе с девчонками следом за Кнутом и Кьелом.

В сопровождение дюжины стражников мы двигались по широкой главной улице вдоль старых ветхих кварталов параллельно дороге, по который мы с Микашем искали тайный ход. Здесь основательно прибрались, прогнали попрошаек и грабителей. Хрипел под сандалиями щебень, воздух до дрожи млел запахом нагретого камня, из которого невозможными усилиями пробивалась пожухлая трава. Из-за пологов ветхих хижин выглядывали хозяйки с малыми детьми и радушно махали руками. Даже не верится, что раньше здесь было темно и грязно.

На развилке мы отвернули от реки и вошли в проход между двумя старинными двухэтажными домами. От времени они посерели. Стены растрескались, облетела штукатурка, кровоточила кирпичом кладка. Зияли пустыми глазницами окна, пугали чёрными дырами обвалившиеся крыши. Молчаливая, не дышащая даже шорохами развалина. Лишь сладковатый запах тлена щекотал ноздри.

— Здесь никто не живёт? — спросила я.

— Простолюдины считают, что в домах обитают призраки. Но если там кто-то и был, медиумы всех выловили, — сухо ответил Кьел.

В хрониках писали, что Нижний город намного древнее Верхнего. Раньше богачи жили здесь, но позже все, кто мог, передвинулись северо-западней, выше по течению Эскенды. Почти как исход из Муспельсхейма: все знают, что стало плохо, но почему — ответить не могут. Время всё дробит и истирает, оставляя только мёртвые остовы медленно гниющих жилищ.

Внутри притаилась просторная площадь, окружённая со всех сторон чернеющими трупами домов. В самом сердце стоял засохший фонтан. Из трещин на бортиках восьмиугольного бассейна и круглой гранитной чаши торчали сухие кусты с жёлтыми цветами камнеломки. Камень оплетало резное кружево лозы, цепей и древних символов-глифов, подобные которым встречались разве что в лабиринте Хельхейма. Я пощупала бороздки: камень будто пульсировал, нагреваясь от моих прикосновений, пел эхом уходящего в тысячелетние дали голоса. Потусторонняя таинственность завораживала, словно здесь рвалась ткань реальности и уносила к звёздным домам небожителей, где в Царстве снов дожидался своего часа Безликий.