Воздух горчил тишиной. Ветер поднимал песок и закручивал мелкими вихрями. Мы кутались в платки, чтобы не ободрать кожу.

Узкими тропами Жерард водил нас на вершины скал. Хрипел песок под ногами, скрипел на зубах и перебивал все запахи. С пиков открывался вид на пустыню от горизонта до горизонта с мелкими колебаниями рельефа. Акации вдали сбрасывали листву и устремляли скрюченные ветви к милосердному зимой солнцу. Вспучивались барханы, поросшие низкой травой, совсем далеко поблескивала речка Эскенда.

Умиротворённо.

Созерцать природу в тишине мне нравилось. С молитвами и медитациями на образ Безликого выходило хуже. В голову лезли мысли, тревожные воспоминания, нерешённые вопросы, которые я не замечала за делами. Останавливать «внутренний диалог» приходилось неимоверными усилиями воли. Я воспаряла к небесам, преодолевая ярусы-сферы, устремляясь всё выше и выше, к звёздам. Перед глазами вставал почерневший Благословенный город, покинутые Девятые небеса, разорённые древней войной. Безликого там не было, он спал в других сферах или сторожил брата в Тэйкуоли, Пещере духов. Сколько бы я его ни звала, он не откликался. Ни голубое сияние, ни сны-видения об Огненном звере больше не посещали меня.

Из задумчивости пришлось возвращаться домой. Начался крутой спуск, мы шли очень аккуратно. Жерард пропустил нас с Торми вперёд, а сам подобрался к Джурии. Она брела, низко склонив голову, пошатывалась и шаркала ногами, поднимая столбы пыли. Споткнулась об камень и едва не полетела вниз. Мы с Торми испуганно ахнули. Жерард подхватил её в последний момент.

Она была тяжёлая и ширококостная, хотя и худая, как мы. Жерард волок её на себе до самого подножия, где усадил на песок и привалился к скале, закрыв глаза и с натугой глотая ртом воздух.

Солнце ускользало за кромку барханов, пламенел в закате песок, обдавая колким ветром. Тишина заворачивалась вокруг душным коконом.

Я подошла к Джурии: напоить водой, проверить самочувствие. И отшатнулась. Она смотрела в никуда, чёрный зрачок затопил всю радужку, растрескавшиеся губы дрожали. Она подскочила и понеслась по глубокому песку вокруг скалы — усталости как не бывало. Сандалии разлетелись в разные стороны. Ноги вязли по щиколотку, колючки и камни ранили ступни, оставались кровавые следы. Джурия упала на колени, расставила в стороны руки и залилась иступленным смехом:

— Я слышу её!

Жерард открыл глаза и уставился на неё.

— Всеблагую мать Калтащ! Она повсюду! В каждом камне, в каждой песчинке, в каждой колючке. Разве вы не слышите её песнь?!

Мы с Торми переглянулись. Столько энергии и эмоций у нашей обычно сухой и сдержанной подруги! Да её никогда ничего, кроме цифр и порядка, не интересовало.

— Как же она прекрасна! Она баюкает деревья на ветру, щебечет голосами птиц, крадётся лесным зверем, жужжит букашкой. Она повсюду, в вас и во мне! Почему я раньше этого не видела?!

Джурия закрутилась на месте волчком. Жерард сделал к ней шаг, другой, а потом сорвался на бег.

— Она любит всех. Она хочет всех обнять, обогреть и пожалеть. Всех: и праведных, и заблудших. Она плачет кровавыми слезами деревьев, когда её любимые чада убивают друг друга. Она плачет, когда мы глухи к её предупреждениям. А погибель уже на пороге, но мы не чувствуем её смрадного дыхания так, как чувствует она!

Джурия замерла, запрокинув голову. Глаза закатились. Она с хрипом завалилась на спину, с краёв губ потекла пена, тело тряслось от судорог. Жерард подхватил её прежде, чем она разбила бы голову о камень.

За нами уже катила телега. Возница помог уложить Джурию на устеленное соломой и покрытое мешковиной днище. Жерард устроился рядом, массировал её виски и делал пассы ладонями. Красная целительская аура густела и живительным потоком вливалась в Джурию, облегчая её муки.

Мы с Торми уселись на козлах рядом с возницей. Лошади побежали плавной рысцой, телега увёртывалась от ухабов и камней, чтобы нас поменьше трясло. Джурия затихла и обмякла. Жерард напоил её водой из фляги, смочил тряпку и обтёр лицо.

— Ты молодец. Ты справилась. Даже лучше, чем я думал, — бормотал он.

Она не отвечала: то ли устала, то ли уснула, то ли и вовсе лишилась чувств.

— Нам ведь не придётся тоже, ну как ей?.. — зашептала Торми. — Это страшно.

— Не думаю. Мне в прошлый раз плохо не было, — неуверенно повела плечами я.

Плохо было не телесно — душу будто когтями исполосовали, правда, сейчас я бы с радостью пережила всё снова, лишь бы услышать Безликого, узнать, что мы на правильном пути. Брат мой, Ветер, подай хоть какой-то знак! Но тот лишь молча перебирал мои волосы.

Торми вздохнула:

— Сбежать бы из этого дурятника.

Жерард укутал Джурию в плащ, и нам тоже передал по одному. Пустыня-не пустыня, а ночной холод и здесь зимой пронимал.

Джурия выздоравливала почти так же долго, как и я после казни. Она плохо помнила, что произошло накануне: ни своих слов, ни ощущений описать не могла. Жерард неусыпно ухаживал за ней. Наши занятия отложили, освободив много времени.

Я прогуливалась вдоль разбитой набережной Нижнего в одиночестве. Увядающее запустение навевало таинственные мысли о бренности бытия. Серые и удушливые тучи сливались с каменным крошевом, обшарпанными покосившимися стенами домов. Накрапывал мелкий дождь, ветер пробирался под плащ и продирал холодом. Галдели неприхотливые утки. Они свободны лететь куда глаза глядят, но всё же преданно дрейфуют по вонючим водам обмелевшей реки. Почему?

— Лайсве! — окликнул знакомый голос.

Сама не приду — всё равно разыщут!

Хлоя бежала ко мне из прохода между домов. Она превзошла саму себя: её накидка состояла из лент и лоскутов всех мыслимых и немыслимых оттенков. Волосы украшали огромные блестящие и в то же время щербатые заколки. Мочки оттягивали серёжки-гроздья, почерневшие, с выпавшими стекляшками. Однажды мне уже приходилось лечить её гниющие уши, но Хлоя упорно не желала слушать, что носить надо только чистое и своё.

И куда так принарядилась?

— Айда на новую забаву! — Хлоя схватила меня за руку и потянула за собой.

Мы почти бежали. Воодушевление окатывало волной. Что за забава могла так раззадорить эту пресыщенную девчонку?

— Скорее, будет обалдеть — обещаю! — подгоняла она.

Надо же, и вправду обо мне думала, а не о собственных играх?

Разлетались брызги из луж, пачкая полы одежды. Башмаки промокали, вода просачивалась сквозь подошву, пальцы стыли. Мы неслись косыми переулками, узкими тёмными улицами. Я узнавала мёртвые остовы домов даже сквозь пелену дождя. За широким арочным проходом скрывалась площадь с разбитым фонтаном. Тут снова собралась толпа. Пахло мокрыми камнями и одеждой. Люди кутались в плащи, с нетерпением глядя в центр площади. Мы протиснулись вперёд: я — извиняясь перед всеми, Хлоя — внаглую расталкивая их локтями.

Свозь стук капель пробивалась музыка, едва слышная, но затмевающая все остальные звуки. Я ещё не видела фонтан глазами, но перед внутренним взором рисовалась уже вязь каменной лозы, вспыхивала бледно-голубыми огнями, цветы камнеломки источали дурманный аромат, похожий на запах ландышей. Мостовая пульсировала, словно площадь дышала, напитываясь то ли дождём, то ли судорожным дыханием мёрзнущих людей, то ли голосом того, кто вещал с высокого бортика.

Наваждение пропало, как только я увидела его. Худощавый мужчина, даже хрупкий, с мягкими мелкими чертами. Выдубленное лицо, морщины в уголках рта и на лбу. Тёплые глаза цвета гречишного мёда смотрели не по-детски серьёзно, но курчавые каштановые волосы всё равно заставляли его выглядеть мальчишкой. Грубый серый балахон, подпоясанный верёвкой, висел мешком. На шее болтался амулет, сплетённый из ивовых веток: круг с четырёхконечной звездой внутри. Память подкинула почти истлевший образ: перекошенное яростью лицо единоверца Лирия, блеснувшее в закатных лучах лезвие и кровь Айки на моих ладонях.