Паника сдавила грудь. Я схватила Хлою за руку, попятилась и наткнулась спиной на кого-то из толпы. В ухо неразборчиво выругались и толкнули обратно. Шум привлёк внимание единоверца. Дружелюбный взгляд подбодрил. Не чувствовалось в нём злобы или враждебности, даже страха не было. Я замерла, с настороженностью ожидая, что будет дальше.

— Начнём, пожалуй, — единоверец хлопнул в ладоши. — Кто хотел, уже пришёл. Кто опоздал — подтянется позже и переспросит у остальных, да?

Толпа невнятно замычала. Единоверец продолжил:

— Как некоторые уже знают, моё имя Ферранте Диаз. Я пришёл из далёкого знойного края, что мы зовём Священной империей. Я несу в вашу обитель немного надежды и света, — чёткая дикция, хорошо поставленный голос, умение играть интонацией и выделять нужные слова — единоверец явно подкован в ораторском искусстве. Толпа замолчала, вслушиваясь, какую истину он собирался открыть. — Ни для кого не секрет, что нам было явлено чудо. Наш унылый быт озарила истина: бог есть! Он любит и заботится о нас, как отец заботится о своих чадах, пускай даже заплутавших и отбившихся от дома. Он протягивает к нам руки и говорит: впустите меня в ваши сердца, и я покажу вам новый дивный мир, где каждый больной и обездоленный будет утешен. Каждый получит счастье, доброту и милосердие, потому что этого достоин. Каждый достоин шанса на исправление, понимание и прощение. Всё, что для этого нужно — отринуть ложное и суетное, открыть уши и глаза, услышать и узреть истинный свет, без страха и сомнений устремиться за ним. Любовь — и есть тот свет. Любите себя, любите близких, а чужих любите ещё больше! Если сосед попросит у вас денег, отдайте ему деньги, снимите последнюю рубаху и отдайте ему. Ибо блажен тот, кто отдаёт бескорыстно.

Он прикрыл глаза от нахлынувшего вдохновения и заговорил ещё горячее:

— Не просите ничего — отдавайте, живите малым. Он накормит вас пролившимися с неба хлебами, он оденет вас в одежды из листьев, он обогреет и приютит вас в ненастье.

Дождь усилился, ухал ветер в выбитых окнах, заставляя дома стонать по-человечьи. Люди зябко кутались в плащи и накидки, но уходить не собирались. Единоверец хорошо держал их внимание.

— Я пришёл к вам босой, — он показал свои стёртые, покрытые жёсткими мозолями ступни. Народ ахнул. — В одном этом балахоне, — взгляды нацелились на его перелатанную одежду. — Чтобы показать вам свет и повести за собой в благостный край.

— Ну так да, — выкрикнул из толпы кто-то нетерпеливый. — Где оно всё? Счастье и хлеба с неба? Нельзя ли покороче!

Единоверец одарил его открытой улыбкой:

— Это будет не сейчас. Для этого мы должны поверить и отворить свои сердца для любви. Возвести белые чертоги небесного царства и вырастить сады благоуханных деревьев. Подумайте над моими словами и приходите сюда через неделю. Я расскажу вам, что надо делать.

Голос упал до вкрадчивого шёпота и затух в полной тишине. Но она продлилась недолго.

— А милостыня где? — послышался женский голос с противоположной стороны толпы. — В прошлый раз милостыню давали!

— Где хоть что-нибудь? Цацки, шмотки, жратва? — выкрикнул мужчина за моей спиной.

— Мои карманы пусты, а за душой нет ни ломаной медьки, но я могу дать вам гораздо больше, — спокойно и уверенно отвечал единоверец.

Толпа подвинулась вперёд от любопытства. Единоверец распростёр руки к небу.

— Я вручаю вам всего себя. Я проведу вас по тернистому пути в благостный край. Я озарю вашу тьму светом моего пламенеющего от любви сердца!

— Вот тебе твоё сердце! — кто-то швырнул в единоверца яйцом. Оно разбилось о его лоб, по лицу потекло, но единоверец продолжал стоять, раскинув руки и добродушно улыбаясь.

— Вот же юродивый нашёлся. Честных людей отвлекает! — возроптали собравшиеся.

Толпа огромным чудищем развернулась к выходу и побрела прочь, распадаясь на мелкие группки, а потом и вовсе по одному. Единоверец замер в той же позе. Тугие струи дождя смыли с его лица грязь, оставив его таким же восторженно-юным и чистым. Мы тоже стояли. Когда последние люди скрылись за аркой, он, наконец, отмер, и опустил руки. Я подошла ближе и протянула ему платок.

— Вы очень интересно рассказывали. Простите, что они так… — затевать с ним разговор было неловко и страшно.

— Пустяки. Моих предшественников четвертовали, колесовали и натягивали кишки на ворот, — воображение живописало картины ужасающих мучений. Я сглотнула режущий горло ком. Ферранте продолжил: — Если что-то даётся легко, то потом не ценится. А вам понравилось, да? — Ферранте взял у меня платок и вытер лицо.

— Да. Я бы хотела узнать больше о вашем боге.

— Приходите через неделю. Чтобы истина пустила корни, нужно время. Должна пробудиться душа, должна привыкнуть трудиться. — Такой вежливый. Совестно его обманывать, но нужно выпытать про его цели и про то, как он миновал караульных, ведь в город никого не пускали.

Хлоя вклинилась между нами.

— О, милая Хлоя, рад, что и вы пришли послушать, — он добродушно кивнул.

Она похлопала длинными чёрными ресницами и загадочно улыбнулась одними уголками рта.

— Это очень здорово, что девушки интересуются такими серьёзными вопросами, а не полагаются полностью на мужчин. Женщина — как совесть, заставляет становиться лучше.

Всерьёз он или говорит то, что я хочу услышать, как одна из ораторских техник, которым обучал Жерард?

— Совесть нынче мало кто слушает, — я облизала пересохшие губы.

— Я это изменю, я верю.

Ферранте повертел мой платок в руках и только тогда заметил вышитый голубыми нитками вензель. Угольно чёрные, немного курчавые брови сошлись над переносицей. Взгляд стал настороженный.

— Вы ведь не отсюда?

— Из Верхнего города. Раздаю здесь милостыню, — отпираться было глупо.

— О, Светлая госпожа! — лицо смягчилось, глаза снова прищурились в улыбке. Он приложил мою ладонь к губам. — Вы уже поступаете согласно заветам Единого, значит, видите его свет, хоть и не можете понять. Должно быть, вас послали сюда, чтобы мои слова дошли до тех, кто слеп и глух там наверху.

Я растерянно молчала. Увидеть свет Безликого — я бы хотела, хотя бы услышать его печальный с бархатной хрипотцой голос!

— Не тушуйтесь, я от вас ничего не требую. Просто приходите ещё, пока сами не поймёте, в чём ваш путь.

Его перебил смех Хлои, такой резкий, что даже я вздрогнула.

— Ну ты и тупой! Совсем не понимаешь, с кем говоришь?

Ферранте переводил смущённый взгляд с меня на неё и обратно.

— Она же ведьма! Из Сумеречников. Её отец Сумеречник, её брат Сумеречник, она работает у Сумеречников, даже её хахаль-бугай и тот Сумеречник. Она сама у них жрица главная. Тронешь её пальцем, так тебе головорезы половинчатого Лелю мигом глотку перегрызут, а не тронешь — она рыцарям доложит, и тогда твои кишки тоже на ворот намотают!

Ферранте обернулся на меня. В глазах — испуг загнанного зверя и неверие, какое бывает у жертвы перед смертью. Мутная рябь страха почти осязаема.

— Чего замер?! — издевалась Хлоя. — Беги, а не то она тебя заколдует, и будешь как мой брат Лино об углы биться и слюни пускать!

Ферранте припустил к арке, всё время оглядываясь. Поскользнулся на луже и рухнул в грязь. Подскочил. По лбу текла кровь, мутная вода по балахону. Я подошла, чтобы помочь, но он рванул ещё быстрее, пока не скрылся за домами.

— Хлоя! — в бешенстве вскрикнула я.

Негодница покатывалась со смеху и совершенно меня не слушала.

— Ну тупой! Слушайте меня, я вас поведу, возлюбите соседа и отдайте ему свою рубаху, — схватила меня за плечи и легонько толкнула, изображая Ферранте. — Ты Светлая госпожа, ты избрана, чтобы донести мои слова до тех, кто наверху! Да у него ума как у ракушки!

— Хватит! — рявкнула я, стряхивая с себя её ладони. — Не нужно было его запугивать. Я просто хотела поговорить!

— Так и поговоришь. Он через неделю опять припрётся, а охотников его слушать сыщется немного. Так что, либо ты, либо он разговаривает со стенкой. А это уже как-то совсем, — она покрутила пальцем у виска.