Флинн кивнул медсестре, когда она вышла из комнаты с мягким выражением удивления на лице. Но она кивнула в ответ и легко улыбнулась ему.

— Флинн, рада Вас видеть. Мы не ждали Вас этим вечером, — сказала она, улыбнувшись, но одарив меня странным взглядом, словно пыталась, не показавшись невежливой, выяснить, кто я.

— Знаю, Шейла, — сказал он мягко. — Но кое-что произошло, и мне, возможно, придется ненадолго покинуть город. Я просто хотел попрощаться с отцом. На тот случай, если у меня не получиться вернуться к нему до того...

— Да, да. Я поняла, — сказала она. — Ваш отец проснулся несколько минут назад, но я дала ему лекарство на ночь, так что он может сразу заснуть. Но Вас, скорее всего, обрадует то, что этим вечером он был в ясной памяти.

— Замечательно, — сказал Флинн. — Я просто хочу попрощаться, только и всего.

Я крепко сжала руку Флинна. Первоначальная причина, по которой мы были здесь — я. Но сейчас, я поняла, насколько важно было и для Флинна увидеть своего отца. Когда медсестра отошла, Флинн встал, неподвижно уставившись на дверь. Словно он только осознал, что ему придется переступить через порог.

— Что случилось? — спросила я, нежно погладив его по спине.

— Я не посещал его несколько месяцев, — сказал он. — Всегда был очень занят. Но, честно говоря, полагаю, я просто не хотел видеть его таким. Но сейчас...

Неужели я действительно хотела вмешаться в такой особенный момент для человека, которого я любила? Войдя внутрь и поговорив с Доналом О'Брайеном, я могла получить столь необходимые мне ответы, но также могла испортить последнее воспоминание Флинна о его отце. Я разрывалась, и чувство вины снова глубоко засело в моем сердце.

— Хочешь пойти туда один? — Мой голос был тихим, потому что я не доверяла себе произнести эти слова. Сердцем я понимала, что поступала правильно. Но в глубине души, необходимость сказать это убивала меня, потому что я так долго ждала этой возможности.

— Нет, — сказал Флинн, к моему облегчению. — Я не могу. Мне важно, чтобы ты была рядом со мной, или я никогда не смогу войти в эту дверь.

Флинн вздохнул, медленно потянувшись к ручке двери, и все мое тело напряглось, пока я наблюдала за ним. Я ожидала, когда же откроется дверь. Это был момент, которого я ждала на протяжении всей своей жизни. Разговор с этим человеком укоренился в моей голове. Я неоднократно, на протяжении многих лет репетировала его и знала, что именно хотела сказать Доналу О'Брайену.

Но теперь молилась, лишь бы мне только хватило смелости пройти через все это. И глядя на лицо Флинна, я не была уверена, смогу ли. Я не была уверена, смогу ли испортить, возможно, последнюю встречу сына с отцом.

Да, жизнь может быть забавной, но также, и порядочной сукой.

Человек на больничной койке не был похож на моего отца. По крайне мере, не на того человека, которого я помнил. Безусловно, его глаза были теми же, глубоко посаженными и темными, но его лицо было бледным и осунувшимся. Я подумал, что, скорее всего, он спит, но когда мы вошли, он заговорил, его голос звучал на удивление твердо и четко.

— Кто здесь?

— Это я, па, — ответил я, подойдя к нему. И в случае, если он не узнал меня (у него бывали провалы в памяти эти дни), я добавил, — твой сын Флинн.

— Флинн?

Я опасался худшего. Опасался, что он меня не вспомнит, что означало бы, что мои последние минуты с ним были бы бесполезны, также как и для него и Эйвы, у которой были свои собственные вопросы. И они были намного важнее, чем мои мгновения с ним.

— Да, па, — сказал я. — И я привел с собой друга.

Он прищурился, словно пытался увидеть нас, но у него были проблемы со зрение. Я подошел поближе к кровати, на свет, держа Эйву за руку. Мой отец смотрел на меня и улыбался.

— Это ты, сын, — сказал он, потянувшись к моей руке. Сухой кашель заставил его тело содрогнуться, и он убрал руку, чтобы прикрыть рот, пока приступ не стих. — Я сомневался, что увижу тебя снова.

Я опустился на колени возле него, взяв обе его руки в свою. Будь прокляты микробы, мне нужно было поддержать его, обнять в последний раз. Ему нужно было знать, что я был здесь с ним, и несмотря ни на что, все еще любил его.

— Я знаю, и мне жаль. Я был эгоистом. Не хотел видеть тебя в таком состоянии, — сказал я, сильно закрыв глаза.

— Все в порядке, сын. Я не хотел, чтобы ты вспоминал меня вот таким. Я бы предпочел, чтобы ты помнил меня таким, каким я был прежде, — сказал он тихо. — Кто с тобой? Девушка?

Я кивнул, и в глазах появились слезы. Да, слезы. Как бы тяжело и неловко это ни было, я должен был слушать, как женщина, которую я любил, расспрашивала моего отца об убийстве ее отца. Не уверен, могло ли быть что-то хуже этого.

— Да, па. Это моя девушка, — ответил я. Я почувствовал, как Эйва крепко сжала мое плечо, приободряя меня своим присутствием и прикосновением. — Ее зовут Эйва.

Эйва заговорила из-за моей спины.

— Эйва Финли, — сказала она.

— Финли, — задумчиво проговорил мой папа. — Фамилия звучит знакомо. Ты из этих мест?

Эйва кивнула:

— Да.

— Ирландское имя... легкий ирландский акцент... — Мой отец складывал все это в единое целое, даже в своем слабом состоянии и частых провалах памяти. — Я знал твоего отца?

Эйва издала тихий звук, вздох, смешанный с всхлипом, и я оглянулся на нее и увидел, как по ее мягким, гладким щекам потекли слезы.

— Да, сэр. Знали, — сказала она. — Его звали Майкл Финли.

— Эйва, Эйва... О, Боже, Эйва, — сказал мой отец, его кашель становился все сильнее.

Все его тело сотрясалось от приступа кашля, и казалось, что он задыхался. Мы с Эйвой стояли, не зная, что делать, и чувствовали себя беспомощными, не понимая, что предпринять. В конце концов, приступ утих, и он откинулся на подушки, его лицо выглядело бледнее и еще более осунувшимся, чем прежде.

— Так, вы помните меня? — спросила она, как только прекратился кашель. — Вы помните, кто я?

— Помню, — мягко сказал мой отец. — И мне так жаль. Так жаль.

Его извинения сильно поразили, став для меня сюрпризом. По какой-то причине, я ожидала борьбы со стариком. Какая-то часть меня думала, что он никогда не вспомнит моего отца, не говоря уже обо мне. Я никогда и не думала, что он прожил всю свою жизнь, вспоминая (не говоря уже о чувстве вины) о жизнях, которые забрал. Я могла лишь вообразить, насколько жалким и мучительным было бы подобное существование, но, честно говоря, не было похоже, что Донал О'Брайен провел жалкую, мучительную жизнь.

Я стиснула зубы и прикусила язык. Вся речь, заранее приготовленная мной, была ответом на конфронтацию, но никак не на извинения. Тем более от человека, находящегося на смертном одре, и с его сыном, стоящим возле него. Все шло наперекосяк, и весь мой заранее спланированный, отрепетированный монолог негодования, казалось, полетел в трубу. Перед лицом того, что казалось искренним и душевным раскаянием, я практически потеряла дар речи.

Но если я хотела получить ответы, мне нужно было использовать возможность. И незамедлительно.

— Почему мой отец? — наконец, удалось мне спросить, мой голос звучал надломленно и разбито. — Почему? Я думала, вы с ним были друзьями, думала о вас, как о семье...

— Эйва, ты не понимаешь, — сказал он. — Ты очень многого не знаешь. Не можешь себе представить.

— Чего я не знаю? Я видела все собственными глазами, вы выстрелили в моего папу и оставили его умирать, — заплакала я. — Я видела, что случилось.

Донал посмотрел на своего сына, и на его лице была написана боль. На нем отразилось неподдельное мучение, и, по какой-то причине, я почувствовала вину за то, что стала причиной этого. Но я не была уверена, было ли это из-за понимания, что Флинн влюблен в женщину, отца которой он убил, или из-за чего-то еще, но что-то явно расстроило старика. И расстроило сильно.