Сильные руки поднимают меня, и я знаю, что это не Уилл. – Пожалуйста, не надо меня ненавидеть, - мой папа задыхается. Прячу свое лицо, уткнувшись ему в шею, и плачу. Другого способа выпустить гнев у меня нет.

– Никогда, - успокаиваю его. Я не должна была говорить те слова, но моя ненависть так сильна.

Ненавижу, что теряю бабушку снова и снова.

Ненавижу быть незнакомкой для женщины, научившей меня так многому.

Ненавижу, что Уильям уезжает.

Ненавижу, что не знаю, как все исправить.

Безумно ненавижу болезнь Альцгеймера.

– Мне так жаль, - повторяю я раз за разом. Его руки никогда меня не отпустят, и никогда не прекратится его поддержка. Хорошо мне или плохо, мой папа рядом. Счастливая я или печальная, он – моя опора. – Я не ненавижу тебя.

– Прости меня, Эмма. Я старался ей помочь.

– Мы все старались. – Я знаю, ему больно. – Мы справимся с этим. Так лучше для нее. – Как бы больно не было признавать этот факт, этого не изменить. На данном этапе жизни мы – не те люди, в которых она нуждается, и я должна ее любить достаточно сильно, чтобы дать ей лучшее, даже если для меня это не так.

Это был полный шок, который, в свою очередь, привел к огромному срыву Эммы, когда мы вернулись домой и узнали, что бабушку перевезли в специализированное учреждение. Увидев ее, с криком выбегающую из дома, я пошел за ней. Бретт перегородил мне дорогу, когда мы оба заметили мчащегося за ней Люка и Фэб, наблюдающую за всем этим с текущими по лицу слезами.

– Дай ему попробовать, - убеждал меня Бретт. Это противоречило моему основному инстинкту – позволить кому-то другому утешить ее, но ее отец в этом нуждался. Джеймс перешел улицу, чтобы оказать моральную поддержку Фэб.

– Ты знал, что случилось?

– Да. – Мне хочется выйти из себя. – Это должно было произойти. Ей было небезопасно оставаться дома. Болезнь прогрессировала слишком быстро. – Я понимаю, что он прав, но также знаю, насколько это только что шокировало Эмму. Эгоистично думать так, но нагрузка на нее теперь уменьшится, и надеюсь, что она, бегая, не будет наказывать себя слишком сильно. Нужно добраться до причин ее постоянного бега. Я в хорошей форме, но в отпуске ее пробежки по берегу убивали меня. Я не мог угнаться за ней, и, в конце концов, ради меня она останавливалась, но выглядела при этом так, словно только разогревалась. За несколько недель, пока меня не было, она сильно потеряла в весе, не то, чтобы у нее было, что терять. Сейчас ее кости выпирают, живот впал, черты лица заострились. Она до сих пор самая красивая девушка, какую я когда-либо видел, но я собираюсь впихивать в нее мороженое пинтами.

Наблюдаю из окна и вижу Люка и Эмму, возвращающихся к подъездной дорожке. Джеймс идет домой. Внутри у меня идет борьба, мне хочется пойти туда и взять все в свои руки, но жду, чтобы послушать, что скажет Джеймс.

– Они просили тебя дать им часик. Люк ее успокоил, но ему хочется немного побыть с ней вдвоем. Она устроила истерику, но он стойко держался.

– Ладно. Как она?

– Разбита. Все они. – Я чувствую их боль, может, не совсем на том же уровне. Видеть, как увядала бабушка, было тяжело, но, если ей стало настолько хуже за шесть недель, очевидно, я бы не смог наблюдать за этим день за днем. Мы все беспокоимся, но семья Николс особенно. Весь их установленный порядок изменится. Дни, занятые уходом за бабушкой, теперь будут свободными. Коротких проблесков, которые были у женщины, обожаемой всеми, сейчас не бывает. И я, блядь, уезжаю через две недели.

– Не знаю, что делать.

– С ней все будет в порядке. Мы об этом позаботимся. Это я тебе обещаю. – Джеймс притягивает меня сбоку в объятие; его слова произнесены с намеком на клятву. Я верю, они будут делать для нее как лучше.

– Она бегает. Много. Приглядывайте за этим.

– Уже.

– Как так получилось, что мне никто не сказал?

– Ты не смог бы ничего сделать, и мы держали ее в поле зрения. Она не ускользнет незамеченной. Окажи ей любую поддержку, какую она примет, и знай, когда ты уедешь, этим займемся мы.

– Я люблю ее.

– Мы знаем. – Бретт подходит и встает с другой стороны от меня. – Мы тоже ее любим. Мы прикроем тебя. – Как и всегда. Чувство вины угрожает накрыть меня при прокручивании всех случаев, когда я их подвел.

– Спасибо.

– Для этого мы здесь. Что бы тебе ни понадобилось. – Я отступаю, чтобы пойти принять душ и прийти в себя. Нужно быть готовым, когда Эмма позовет меня. Мне не приходится долго ждать, ее рингтон раздается сквозь шум воды, льющейся вокруг меня.

– Привет, малышка. – Я стряхиваю воду с лица, стараясь оставить телефон сухим.

– Привет, – ее голос хриплый из-за всех слез, которые, я знаю, она пролила.

– Я нужен тебе? – Я тянусь за полотенцем, так как хочу сократить время, которое мне понадобится, чтобы прийти к ней.

– Да, но оставайся дома. Я собираюсь лечь спать.

– Эмс, я буду у тебя через пять минут.

– Нет. Мне нужно это преодолеть. Ты уедешь меньше, чем через две недели, мне нужно учиться быть самостоятельной. – Ее слова режут меня на части. Расстояние не отнимает мое обязательство, мою нужду заботиться о ней.

– Не важно, где я и что делаю. Если я тебе нужен, я буду рядом.

– Знаю, но сегодня ночью мне нужно только пространство.

– Позвони, если передумаешь. Я люблю тебя. – Мне хочется поспорить с ней, заставить ее позволить заглянуть к ней, но я знаю свою девушку. Она – ничто, если не упрямится. Она будет упорствовать, это приведет к ссоре, а с этим ей сейчас не стоит иметь дело. Меня убивает, что она пытается создать дистанцию, расстояние с нашей нуждой друг в друге. Не позволю, чтобы это произошло; прежде, чем уеду от нее, она узнает, что является для меня самым главным.

– И я люблю тебя. – Ее зевок обрывает последнее слово.

– Иди спать, малышка. – Она завершает вызов, а я остаюсь стоять в полотенце, с зарождающимся страхом, потому что понимаю, не попросив помощи ранее, я являюсь причиной отдаления, которое мы сейчас переживаем. Я вбил клин между нами. Я так долго был ее «палочкой-выручалочкой», ее опорой, ее спасением… а сейчас она собирается все это найти в себе. Будет ли она все так же нуждаться во мне? Мой страх быть брошенным еще одной женщиной, которая обещала меня любить, порождает во мне панику. Я не помню свою биологическую маму, поэтому сравнивать не имеет смысла, но не могу ничего поделать с охватывающим меня чувством. Стараюсь не испытывать недовольства, но так много неизвестного. Вопросы при отсутствии ответов, чувства при отсутствии решимости.

Я одеваюсь и плюхаюсь назад на кровать, погруженный в мысли, скрывающиеся в неизвестности, утопающий в страхе. Любой вариант развития событий, заканчивающийся потерей Эммы, вызывает ужас, с которым я не знаю как справиться; прогоняю эти мысли из головы, прячу их глубоко, и обещаю себе надрывать свой зад, чтобы заставить ее любить меня сильнее, нуждаться во мне, как я в ней, желать меня, как желаю ее я. Не может быть, чтобы наша история закончилась.

Я ужасно сплю, и как только светит солнце, тороплюсь одеться. Сбегая вниз, врезаюсь в Джеймса. – Куда так мчишься?

– Ты можешь сделать свою знаменитую «Мимозу» [15] для Фэб и Люка? Я сбегаю в пекарню и что-нибудь куплю.

– Завтрак через полчаса на другой стороне улицы?

– Ты знал. – Даю ему «пять», потому что тороплюсь вызвать улыбку на лице Эммы, и мне известно, что пончики с баварским кремом помогут добиться желаемого. Может быть, это временное решение, но я им воспользуюсь.

Захожу в пекарню, так как двери не заперты, очереди нет, и у меня есть выбор угощений, но чувствую, как за мной следят, чего я терпеть не могу. Поднимаю глаза и вижу пялящуюся Старую Леди Грисволд, ее осуждающий взгляд вызывает зуд на моей коже. Она владела этой пекарней все время, пока я здесь жил, ее характеру нужно впитать весь этот сахар. Ее лицо всегда выглядит так, словно она сосала лимон, у нее визгливый голос, и она носит эту чертову трость так, будто хочет использовать ее как оружие.