Именно пз воспоминаний бывших узников Сент-Пе-лажи можно получить, например, представление о литературных вкусах Бланки. Дело в том, что он вообще не считал художественную литературу серьезным делом. Для пего это скорее приятное развлечение, отдых после серьезной умственной работы. Поэтому уместно говорить пе о литературных взглядах, а о вкусах, склонностях Бланки. Вообще собственные статьи и выступления Бланки свидетельствуют о его высокой культуре. Кроме французского, он знал латынь и английский язык. Читал Тацита, Вергилия и Горация в оригинале. Уважение к Тациту понятно, ибо это как-никак политика. Но Гораций, воспевавший лишь радости жизни, этот сладострастный сибарит, чем он мог увлечь Бланки? Озадачивает также вкус Бланки в отношении французских писателей, которые жили и творили в ту же эпоху, были современниками Бланки. Он крайне отрицательно относился к величайшему французскому писателю века, к Бальзаку! Бланки обвиняет его... в клевете на человечество и считает, что Бальзак проповедует культ денег. Он отказывается понимать его великие творения, упрекает его в подстрекательстве людей к борьбе против друг друга! Последний упрек особенно парадоксален, если учесть, что все содержание, весь смысл жизни Бланки выражались в беспощадной борьбе не только против отдельных людей, по против целого социального класса — буржуазии, которую он даже стремился вообще уничтожить.

Лучшим романистом своего века Бланки считал Поля де Кока, слащаво-фальшивыми, сентиментальными романами которого зачитывались русские барыни прошлого века, не решаясь, впрочем, давать эти книги читать своим дочерям из-за их пикантного содержания. Этот защитник аморализма и эгоизма буржуазной золотой молодежи вызывал негодование и презрение у В. Г. Белинского! Совершенно необъяснима слабость Бланки к писателю, явно оправдывавшему мораль и нравы того общества, которое Бланки решительно отрицал. Никто из биографов великого революционера даже пе пытается разгадать эту загадку, если не считать замечания С. Бернстайна о том, что «ответ, возможно, мог бы дать психоанализ».

Словом, художественная литература — это не его стихия. Книги о политике но-прежнему занимают Бланки больше всего. Свидетели указывают, что в тюрьме Септ-Пелажи Бланки вновь обращается к своему любимому автору, Николо Макиавелли. Гюстав Жеффруа пишет: «Можно с уверенностью сказать, что его симпатия к Макиавелли и макиавеллизму объясняется своего рода атавизмом, непреодолимой склонностью, в которой проявлялось родство его души с душою итальянца XVI века, предприимчивого, мрачного, осторожного, недоверчивого и хитрого. Сочинение Макиавелли «Государь» было настольной книгой Бланки. Достоинства ее автора, перенесшего изгнание, заключение и пытки, его пророческое предвидение будущего объединения Италии придавали в глазах Бланки особую цену его труду». Безусловно, можно обнаружить что-то общее между бланкизмом и политическими идеями Макиавелли. Итальянский мыслитель далекого прошлого в своих планах отводил решающую роль не народу, а наиболее смелому, сильному и коварному из многочисленных итальянских властителей. Бланки тоже не надеется на народ, отдавая предпочтение заговору узкой группы преданных сторонников. Идеи Макиавелли были, несомненно, передовыми для той эпохи, когда он жил и сам являлся одним из великих фигур эпохи Возрождения. Но для середины XIX века идеи Макиавелли имели уже в основном историческую ценность, и человечество выдвинуло после него множество мыслителей, обогативших политическую науку.

Бланки жил и боролся во время рождения и распространения марксизма — первого по-настоящему научного представления о мире и о перспективах его развития. Марксизма Бланки совершенно не знал и не проявлял к нему интереса. Более того, три великих составных течения, на почве которых возник марксизм, тоже в значительной мере оставались чуждыми ему. Он не знал немецкой классической философии, в первую очередь Гегеля. С английской политэкономией он был знаком лишь в той мере, в какой она отразилась в трудах ее последователей вроде Жана-Батиста Сэя. Бесспорно, Бланки знал французский материализм XVIII века и испытывал его влияние как и французского утопического социализма, хотя последний в его конкретных формах Бланки отвергал. Таким образом, по уровню теоретического развития Бланки отставал от своего времени.

В тюрьме Сент-Пелажи на протяжении нескольких месяцев близким и доверенным лицом для Бланки оказался посаженный в эту тюрьму писатель Теофил Сильвестр. Неизвестно, каким образом он вошел в доверие к Бланки, ибо это было всегда трудным делом. Во всяком случае, важно то, что Сильвестр оставил записки, в которых он воспроизвел свои частые и продолжительные беседы с Бланки. Благодаря этому, собственно, только и можно составить представление о духовном облике Бланки того времени. Вот что он говорил своему собеседнику по поводу своих общих взглядов на жизнь:

— Я не принадлежу к тем, которые утверждают, что прогресс человечества независим от воли людей. Я убежден, напротив, что зло не фатально, а является результатом сознательной деятельности. Зло, даже побежденное, может возродиться снова. Нет, фатального хода вещей не существует, иначе историю человечества, записываемую ежечасно, можно бы написать всю заранее.

Итак, Бланки не признает существования объективных, независимых от воли людей законов развития человечества. Миром правят разум, мысль, воля человека. Иначе говоря, Бланки оставался историческим идеалистом. Но в основном в беседах с Теофилом Сильвестром речь шла о событиях недавней французской истории, начиная с июльской революции 1830 года. Бланки высказывал свои соображения о многих явлениях, даже о своем конфликте с Барбесом. По мнению Бланки, Барбес принимал участие в революционном движении исключительно из-за своего тщеславия, но серьезно рисковать собой он не собирался. Но именно из-за Бланки он подвергся страшной опасности. После первого годичного тюремного заключения за участие в «пороховом заговоре» Барбес решил больше в тюрьму не попадать. Поэтому он пытался уклониться от вооруженного восстания 12 мая 1839 года. Но Бланки не позволил ему этого.

— Я вызвал Барбеса, — говорил Бланки. — Он явился, и вы знаете, что это путешествие, инициатором которого был я, чуть не стоило ему головы. Этого он не мог простить мне никогда. Раньше мне никогда не приходило в голову подобное объяснение. Но теперь я лучше знаю человеческое сердце, чтобы быть уверенным в правоте сказанного.

Бланки действительно прав в данном случае, хотя в загадку дела Ташеро это вносит недостаточно ясности. Когда другой журналист, Шерер-Кастнер, также сидевший в Сент-Пелажи вместе с Бланки, попытался задавать ему вопросы в связи с этим щекотливым делом, то Бланки отказался входить в подробности.

Но все это не имеет прямого отношения к той главной задаче, которую поставил перед собой Бланки, вернувшись из тюрьмы, — к поискам новых единомышленников, сторонников. Без этого невозможно было и думать о восстановлении в какой-либо форме французской подлинно революционной организации. До начала 1863 года все его попытки в этом направлении не давали успеха. В беседах с политическими заключенными в Сент-Пела-жи главным образом Бланки и занимался прощупыванием возможности привлечения к своему делу новых людей. Но большинство их не проявляло желания следовать за Бланки. По мнению Гюстава Жеффруа, это происходило потому, что люди самостоятельные и зрелые не хотели подчиниться безоговорочно влиянию и власти Бланки: «Он слишком подавлял их личности, хотел сделать из них, как в тайных обществах, послушное оружие в своих руках, учеников, согласных действовать, не зная конечных планов наставника. Большинство, конечно, не соглашались на такую роль без возражений и споров».

Естественно, что с превосходством Бланки, с его ролью наставника, руководителя охотнее и проще соглашалась молодежь. Собственно, очень многие молодые французы с революционными наклонностями настойчиво сами искали авторитетов, которым они могли бы довериться, идти за ними. Бланки, с его ставшей уже легендарной биографией, оказался для них крайне привлекательной фигурой. К нему шли особенно охотно, поскольку никто другой столь ярко и очевидно не воплощал в себе революционного действия. Первым и особенно ценным соратником Бланки оказался двадцатидвухлетний студент-юрист Гюстав Тридон, сын богатого землевладельца. Его посадили в Сент-Пелажи на полгода за статьи в газете «Ле Травай». Тридон проповедовал идеи Прудона, но явная антиреволюционность этого учителя уже давно вызывала его сомнения. Когда он узнал, что Бланки находится в Сент-Пелажи, он прямо пришел в камеру к Старику. Молодой человек понравился Бланки, и он стал откровенно излагать ему свои планы. Тридон воодушевился и сразу стал пылким бланкистом. Он привел к Бланки Фердинанда Толе, студента и журналиста, Жермена Касса, студента-юриста и основателя газеты «Ле Травай». В окружении Бланки появляются также Артур Ранк, будущий известный журналист, друг Три дона студент-юрист Эжен Прото. Каждый новичок, проникаясь доверием к Бланки, становился посредником, который вербовал среди своих друзей новых бланкистов.