- А я вот живу! Пусть на деньги от "гильотинки", но все равно живу...

Хорошее вино - шампанское: от него под забор не поедешь, а, напротив, захочешь порхать вроде жаворонка.

Кто-то постучал в двери номера. - Пра-ашу! - отозвался Соломин. Предстала вдруг во всей красе та самая дама, которую он год назад оставил в Хабаровске, умоляя не бывать в номерах Паршина с адвокатом Иоселевичем. Женщина заметно похорошела и была одета с вызывающей роскошью. На правах старой знакомой она чмокнула Соломина в щеку, со свободной непринужденностью расселась в кресле напротив, терзая нежную лайку перчаток.

- Боже мой, боже мой, как я рада вас видеть! - напористо заговорила она. - Сколько слез, сколько драм, сколько... Теперь дело прошлое, и я могу быть вполне откровенна: вы - мое единственное женское счастье! Андрей Петрович, ради нашей пылкой любви, ради всего, что было, выручите меня.

Исполнив эту увертюру, она стыдливо потупила взор, чтобы Соломин мог разглядеть, какие у нее длинные ресницы. Налюбовавшись, Соломин ответил:

- Охотнейше выручу. Что вам угодно?

- Я не слишком затрудню вас глупой просьбой. Мне нужно хотя бы десять, пятнадцать, двадцать... пусть даже тридцать черно-бурых лисичек. Вы не смеете отказать мне! Я сплю и вижу себя в прелестном манто. Выручите. Я же хорошо знаю, что все, кто побывал на Камчатке, все они...

Соломину стало тягостно, как никогда. Он сказал:

Неужели, мадам, вы полагаете, что на Камчатке все так и разложено: вот лисицы, вот песцы, вот бобры - бери, что надо, и уезжай. Между тем осмелюсь заметить: камчатские начальники - это еще не трапперы. Я же всегда был негодным стрелком и не убил для вас даже паршивой - камчатской кошки...

На лице женщины отразилось презрение.

- Неужели, - спросила она, - вы даже себе ничего с Камчатки не привезли?

- Напротив, все, что было, растерял. Помните, что сказано в Евангелии: "И исшед вон, плакаху горько!"

Взглядом она окинула его стол, где в окружении фруктов красовалось шампанское. По глазам дамы Соломин догадался, что она не поверила ему и сейчас, наверное, сидит и мыслит: "Награбился на Камчатке, теперь спит на бобрах, покрываясь одеялом из голубых песцов, а жалеет какие-то чернобурки для полного дамского удовольствия..." Поднявшись, дама поправила перед зеркалом шляпу размером с тележное колесо.

Она щелкнула на перчатке кнопкой, словно поставив точку.

- Поздравьте меня! Я выхожу замуж.

Соломину теперь было уже все равно:

- Очень рад за адвоката Иоселевича...

- Вы ошиблись, дорогой мой, - засмеялась дама. - Этот жалкий адвокатишка оказался слишком меркантилен в любви. Я выхожу за инженера Пшедзецкого, который строит мосты. Между нами говоря, глубоко между нами, сколько в моей жизни бывало мостов, через которые приходилось проезжать, но я никогда их даже не замечала...

- А теперь?

- А теперь-то я знаю, что мосты строятся из чистого золота... Прощайте! Я уезжаю завтра в Варшаву, а оттуда в Париж и прошу вас не искать встреч со мною.

- Вот уж чего я не стану делать...

Подхватив пышный трен платья, она удалилась. Соломин допил шампанское. Подумал, что нет худа без добра: если бы не эта Камчатка, он, глупец, возможно, и женился бы на этой даме. Но где бы он взял столько мостов для нее?

Восемнадцатого декабря 1904 года Соломина вызвал приамурский генерал-губернатор Андреев; это свидание состоялось за два дня до падения Порт-Артура, который не сдался врагу, но был сдан комендантом крепостной обороны генералом Стесселем.

- Ну, рассказывайте, - встретил его Андреев. Соломину осточертело рассказывать всем одно и то же.

- Ваше превосходительство, - заупокойно начал он, - в этом же кабинете год назад вы благословили меня на управление Камчаткой, обещая грудью, так сказать, оберечь меня ото всяких изветов... Я ведь не забыл этот день!

- Я тоже, - бодро отозвался генерал-губернатор.

- Но что же получилось на деле? Камчатские торговцы, желая от меня избавиться, изобразили меня дураком, покойный Плеве "зарезолютил" мою ненормальность, а вы - именно вы, ваше превосходительство! - шлете телеграммы вдоль Сибирской магистрали, чтобы меня упрятали в бедлам... Приходи, кума, любоваться!

- Какая кума? - удивился Андреев.

Кажется, этой поговорки Соломину не следовало употреблять.

- Да нет... это я так. Вы не обращайте внимания.

За окном мягко сыпал пушистый снежок. Андреев долго сидел недвижим, затем поднялся и, сочно поскрипывая сапогами, обошел Соломина посолонь.

- Помилуйте, но я-то ведь еще не сошел с ума!

- Зато вы утвердили мое сумасшествие.

- Сейчас мы это дело проверим...

Вернувшись к столу, генерал-губернатор Приамурья нажал кнопку звонка, сразу же явился начальник канцелярии.

- Подайте сюда табель всех исходящих.

- Слушаюсь, ваше превосходительство. Начальник канцелярии вышел, а Андреев сказал Соломину:

- Я таких телеграмм никогда не подписывал... Канцелярия работала как машина, и через минуту, присев к столу, Андреев вместе с Соломиным искали по списку исходящих бумаг эту злополучную телеграмму... Нашли ее! Директор канцелярии предъявил и дубликат ее, подписанный Андреевым.

- Это ведь ваша подпись? - спросил Соломин.

Генерал-губернатор сознался, но не сразу:

- Моя... не помню, чтобы я... Это какая-то мистификация. Быть того не может! Но подпись - да, сознаюсь... Знаете, дорогой мой, не будем муссировать этот вопрос. Я заработался, мне подкатили целую тачку бумаг для подписи, и я не глядя подмахнул и эту телеграмму... Виноват!

Соломин представил ему справку из больницы:

- Из нее явствует, что я психически нормален.

- Все это замечательно, - ответил Андреев, - но сия писулька от врача не может затмить резолюции покойного министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве.

- Так что же вы мне прикажете? Самому отправляться в дом для умалишенных и сидеть там до скончания века во благо исполнения министерской резолюции?

Снегопад кончился. Выглянуло солнце.

- До этого, надеюсь, мы не доживем, - ободрил Соломина генерал-губернатор, стараясь не смотреть ему в глаза. - Но вам следует посильно доказать, что вы человек психически здоровый.

Соломин уныло отвечал:

- В теории мне все понятно, но как, простите, осуществить все это на практике российского бытия?

- В наших условиях это, конечно, не легко. Для начала, - сказал Андреев, - я представлю вас к Анне на шею. Став аннинским кавалером, вы сразу обретете иную весомость. Но чтобы питерских гусей не дразнить, вам лучше бы согласиться с тем, что в период управления Камчаткой вы пребывали явно не в себе. А теперь... теперь да, поправились. Бывает же так?

Соломин вспылил:

- Так за что же вы вешаете мне Анну на шею? Неужели за то, что, управляя Камчаткой, я пребывал в состоянии идиотизма?

- Да нет! Вы будете награждены за управление Камчаткой в самую сложную пору ее истории.

- Но я же тогда, по вашему разумению, был ненормальный.

- Вы меня неправильно поняли, а теперь и меня собираетесь запутать... Андреев явно хотел помочь, но сам не знал - как.

- Попытайтесь оправдать свои деяния перед вышней властью.

- Но в Петербург не попасть: согласно вашим же указаниям, меня ссадят с поезда на первой же станции.

- В таком случае боритесь за правду по телеграфу.

- У меня нет денег, чтобы устроить перепалку по телеграфу. Каждое слово влетает в копеечку...

Андреев сказал, что телеграфные расходы он спишет за счет генерал-губернаторства. Одновременно все распоряжения Соломина по управлению Камчаткой были отданы на экспертизу психиатров, которые вывели заключение, что бумаги писаны "в здравом уме и в твердой памяти". Соломин вспоминал: "В конце концов, под влиянием, конечно, петербургских покровителей Губницкого в Хабаровске была получена из столицы бумага: "Теперь, разумеется, г-н Соломин психически здоров, но из этого не следует, что он был нормален и на Камчатке, где возникли такие условия, что ему было нетрудно и помутиться разумом..."