Дверь открылась, и вошел Гильдерстерн. С минуту он стоял неподвижно и смотрел на Роберта, который снова повернулся к зеркалу и разглядывал свое лицо.

- Господин Хласко, я вам умоляю, только не об искусстве, - сказал Гильдерстерн. - Третьего дня вы говорили о Боге, а сегодня, слышу, беседуете о живописи. Почему нельзя, как порядочные люди, разговаривать о деньгах? Ходишь себе и говоришь, и время бежит незаметно.

- Я все время говорил о деньгах, - сказал я. - У нас нет больше сигарет, господин Гильдерстерн.

Он зажег верхний свет и посмотрел на ковер, а я прислонился к стене. У меня болели ноги, и я подумал, что полковник и капитан, которых мы сменили час назад, наверно, чувствуют то же самое.

- Пепла достаточно, - сказал Гильдерстерн. - Прошу вам ходить.

Он ушел, а мы снова пустились в путь. Я подходил к окну, а Роберт к зеркалу; я на секунду приостанавливался и смотрел на дерево, растущее под окном, и это было точно такое же дерево, как то, что росло перед домом супругов, финансирующих нашу поездку в Эйлат, но я так и не узнал, как это дерево называется. Роберт подходил к зеркалу, и всякий раз, когда мы встречались с ним на середине ковра, на его лице было новое выражение. Он не умел попусту терять время, а я представил себе, как в один прекрасный день, сидя возле нашей невесты на пляже в Эйлате, он будет говорить ей то, о чем сейчас думал; я смотрел на его лицо и точно знал, о чем он сейчас думает.

- Вы видели его руки? - спросит Роберт.

- Да.

- Это руки вора.

Она возмутится.

- У этого человека руки как у пианиста, - скажет она.

Тогда Роберт слегка усмехнется.

- Не требуйте от меня, чтобы я испытывал те же чувства, что женщина, - скажет он. -У него очень тонкие кисти, это факт. Но через три года…

Роберт замолчит на полуслове и улыбнется, глядяв сторону, а потом возьмет камушек, и бросит его в воду, и не раскроет рта, пока камушек не подскочит в седьмой раз.

- Что будет через три года? - спросит она.

Тогда Роберт вытянет свои толстые распухшие лапы и покажет ей, улыбаясь, но не язвительно, а чуть меланхолически; и лишь погодя его улыбка станет холодной и гаденькой; ведь у него тоже когда-то руки были такие, как у меня, и с какой стати мне должно повезти больше, чем ему.

- У вас совершенно иное строение костей, - скажет она.

- Вы абсолютно правы, - скажет Роберт. - У него кости тоньше. С ним это случится скорее. Одрябнет и распухнет.

- Почему?

- Он не здешний. У него откажут почки, как у большинства из тех, кто родился в Европе. Они едят слишком много соли и пьют слишком много пива. - Роберт умолкнет и опять бросит камень в воду. - И так пройдет его жизнь - в пьянстве, в работе и без женщин.

- Почему без женщин?

- Не найдет он такой, которая поехала бы за ним в Эйлат. Еврейка не сможет выйти за него замуж. А женщина, родившаяся в Европе, в Эйлат не приедет. - Там, чуть поодаль, будет сидеть одна, с которой Роберт время от времени работал, сорокалетняя толстуха с одутловатым лицом. - Знаете, сколько этой девушке лет? - спросит Роберт у нашей невесты.

- Девушке?

- А как назвать женщину, которой всего двадцать семь? - скажет Роберт. - Она приехала сюда с мужем три года назад. И была самой красивой девушкой в Эйлате.

Тут разговор ненадолго оборвется, а толстуха будет ждать, когда Роберт кинет камень в воду, и это будет сигнал, что ей можно уйти, а вечером она получит пять фунтов: столько мы платим нашей статистке, а пять фунтов не так уж и мало за час сидения на пляже. И тогда эта колода встанет и уйдет, неуклюже переставляя ноги, а наша невеста проводит ее взглядом, и Роберт подождет, покуда на ее лице не появится отвращение.

- Видите, - скажет Роберт.

- Печально.

Роберт грубо дернет ее за руку.

- Не лгите, - скажет он. - Жаль, что вы не видели своего лица. У вас на лице не было ничего, кроме отвращения. Этот человек, - и тут Роберт укажет на меня, - слишком мне близок, и я не хочу, чтобы ему сочувствовали. Лучше уж отвращение. Надежнее.

- Какой вы жестокий, - скажет она.

- Нет, - скажет он. -Я лишь однажды поступил с ним жестоко и никогда себе этого не прощу. Он уплыл в море, а я в последний момент взял моторку, догнал его, оглушил ударом весла и втащил в лодку. И вот этого не могу себе простить.

Туг Роберт прикусит язык, испугавшись, как бы ей ненароком не пришло в голову, что, коли уж у лодки есть мотор, нет нужды в весле; и, замолчав, будет потеть и дрожать. Только ей ничего такого в голову не придет.

- Он что, не умеет плавать? - спросит она.

- Он один из лучших пловцов в Эйлате, - скажет Роберт. - Поэтому ему удалось так быстро уплыть так далеко. Но ведь у него была своя задача.

- Какая?

Он ей не ответит; он вытянет руку влево, а она проследит за его взглядам, и там будет сидеть наш второй статист: малый, который спьяну угодил под трамвай в Сан-Франциско и которому отрезало обе ноги вровень с задницей. И Роберт опять бросит камень в воду, и тогда тот отползет, а вечером получит от Роберта только три фунта. Роберт платил ему меньше, чем толстухе, исходя из того, что для трех четвертей человека три фунта совсем недурная цена за час ползанья.

- Что это? - спросит она.

- Лучше спросить: что это было, - скажет Роберт. - Точности ради. Это был человек, который тоже искал смерти. Только он не так хорошо плавал, и поэтому его успели вытащить на берег. - Он замолчит и через минуту добавит:- Вот чего я не могу себе простить.

- Вы имеете в виду акул?

- Что вы! Я имею в виду золотых рыбок в аквариуме.

- Этого человека надо спасать, - скажет она.

Роберт склонится к ней и замрет молча, а она уставится на его заплывшее омерзительное лицо. А потом повернется и посмотрит на меня, а мое лицо будет худым и жестким - как всегда после курса диамокса.

- Вы знаете рецепт? - спросит Роберт.

- Этот человек должен отсюда уехать, - скажет она.

Мы встретились на середине ковра, и я посмотрел Роберту в лицо, и мы снова закурили по сигарете; только это были уже наши сигареты.

- Где ты? - спросил я.

- Там, где она говорит, что тебя надо увезти и поместить в хорошую клинику, чтобы отучить от алкоголя и снотворных. Боюсь только, этого безногого уже нет в Эйлате.

- Даже если нет, далеко он не ушел, - сказал я. - В последний раз, кстати, он был.

- Никогда не знаешь, что такому идиоту взбредет в голову. Вдруг взял и повесился, скотина, или еще чего. А он нам позарез нужен. Для полноты картины. Чтобы зря время не терять.

- Я знаю такого же в Тель-Авиве.

- Без ног? - обрадовался Роберт.

- Без одной ноги.

- Это хуже. Можно приспособить протез и летать на самолете. Как тот советский летчик.

- В Беэр-Шеве есть один тип, у которого нет обеих рук.

- Тоже плохо. Мне нужно, чтобы он отползал и лапы его увязали в песке. Образ такой, понимаешь? Он ползет по песку, а за ним тянется след, будто кто- то волочит мешок. Колоссально. Безрукий из Беэр-Шевы мне не подходит. Может, еще прикажешь оплатить этому проходимцу дорогу и при каждой остановке автобуса расстегивать ему ширинку? Не нужно? Правда, нет? Я тебя тыщу раз умолял не давать мне советов.

- Еще бы. Ты же профессионал. Насколько я помню, твой официальный титул звучит: «личный консультант президента Зискинда по художественной части». Правильно? Я ничего не забыл? Хотя нет, извини. Ты ведь «руководитель драматических студий при «East Film Corporation» и личный консультант президента Зискинда по художественной части». Прошу прощения. В следующий раз постараюсь ничего не упустить.

- Я до Зискинда еще доберусь.

- Не сомневаюсь. Только на что потом будешь жить? Не всякий миссионер так же умен, как Шон. А я не всегда буду ровесником Христа.