В наш Ленинск-Московский я возвратился с женой четверть века назад. Все годы, что учительствовал, а потом директорствовал,— прошли здесь в одной школе, родной, тринадцатой. Помню, мой двухлетний Алик сказал как-то за столом, перекладывая в мою тарелку со своей кусочек мяса:
— Ты, папа, лучше кушай. Ты великан или богатырь?
Таким «великаном» долго себя чувствовал. Пока старые раны не заставили взять в руки палочку. Калугин верно говорил: в школе рабочей молодежи, куда мне предлагали теперь перейти, будет легче, а кандидатура моя на должность директора сменной ШРМ устраивает всех — опекать и учить меня не надо. Замена есть — молодая учительница из моей же школы — Августа Ивановна Куликова.
Я тут же в кабинете секретаря дал согласие. Калугин вовсе повеселел, включил селектор, сказал секретарше:
— Маша, пусть зайдет Куликова. Августа стала на пороге — растерянная, с косящими от волнения глазами, виновато, боком, прошла мимо меня и неловко села в кресло. Она училась у меня с шестого по десятый, после пединститута вернулась из Москвы в Ленинск, с подкупающей преданностью относилась к нашему родному предмету — истории. А жилось тяжело: отец — боевой разведчик, инвалид, пристрастился к вину, не пропускал ни одной закусочной. Я его стыдил без свидетелей, домой к ним приходил, ругал. Куликов каялся, зарекался и начинал по новой. Закалил дочь своей слабостью, но не ожесточил: любит, а сторонится, если выпивши приходит в их семью; к внуку бывшего разведчика не допускает, отправляет домой... Когда попросила Гутя — так ее звали в ученические годы — партийную рекомендацию, я дал с радостью. Как и согласие сделать ее моей преемницей.
Жалею, что раньше не перешел учительствовать в ШРМ. Интересный народ «вечерники» — особая категория рабочего класса, служащих. Им достается. Иные бросают, снова начинают, тянутся, срываются. Надо все подчинить учебе, чтобы выдержать. Легко ли: день — в труде, вечер — в школе. А когда готовиться? Да и в кино хочется, и футбол-хоккей тянут к телевизору, а там свадьба у подруги, встреча друзей — как не пойти в гости?.. Учится-то молодежь; двадцать — двадцать пять, самые сладкие годочки, а тут: слякоть не слякоть, устал не устал — иди, вечер не твой; уроки не подготовил — двойка, вот она. Однажды — в перебивку урока, чтоб мои «вечерники» расслабились, спросил: чего им больше всего хочется? Ответили согласно: выспаться.
Жаль их, но и требования ослаблять нельзя, знания — вещь реальная, дутые цифры никому не нужны, «корочки», выданные человеку, заслуживающему двоек,— обман государства, самого выпускника, дискредитация вечернего школьного образования.
С трудом, как когда-то прогрызая оборону, «пробили» для шереэм буфет с чаем, бутербродами, нехитрыми блюдами. Торг пообещал (под нажимом Калугина) венгерскую кофеварку. Ребята и девушки — народ, живо откликающийся на заботу о них: заметил, что после «рождения» буфета посещаемость увеличилась. Нам бы, думал я, завести «поющий» самовар», какой мы с женой видели в фойе Театра имени Ленинского комсомола в Москве, да еще с теплыми бубликами.
А преподавать моей молодежи нужно иначе, чем ребятишкам. Эти жадно тянутся к познанию жизни в ее непростых проявлениях, в них действительно жива потребность практику подкрепить теорией. Роднит их с «брошенными» мною школярами жгучий интерес к нам, старшему поколению; что за нами?
...Один из первых уроков по истории СССР — восстание декабристов — я начал с развенчания формулы «самодержавие, православие, народность». Раскрыл книгу и стал читать русскую народную сказку «Как поп работницу нанимал». С комментариями Некрасова и Герцена, Тараса Шевченко и Чернышевского, Льва Толстого, Пушкина, Радищева. Мне надо нарисовать жизнь девятнадцатого века в движении, в борьбе. Хотел показать истоки дворянской революционности декабристов, переход к «крестьянскому» социализму Герцена, подкрепить картину блестящей публицистикой Ленина: «Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции...»
«КАК ПОП РАБОТНИЦУ НАНИМАЛ»
«Тебе, девка, житье у меня будет лехкое,— не столько работать, сколько отдыхать будешь!..»
Когда веду урок, беру под наблюдение две-три пары глаз. Разных людей. По характерам, уровню мышления, возрасту. И — парня и девушку.
Любовь Дубова. Зеленые большие широко расставленные глаза. Смотрят, почти не мигая. И бровью не повела, когда я затянул на два голоса, с поповским «припевом», сказку: словно этой девушке часто приходилось на уроках слушать лукавую мудрость народной сатиры.
«Утром станешь, как подобат,— до свету. Избу вымоешь, двор уберешь, коров подоишь, на поскотину выпустишь, в хлеву приберешься и — спи-отдыхай!»
Класс застыл — не знает, смеяться или нет. Смешно, но ведь урок, а учитель, он же директор, строг.
«Завтрак состряпашь, самовар согрешь, нас с матушкой завтраком накормишь — спи-отдыхай!»
Переглядываются, по-прежнему не смеются. Но вот двое рабочих парней из тех, за кем «держу наблюдение», неразрывные друзья, Сережкин и Моторин, настойчивые в учебе, самостоятельные в суждениях, засмеялись. И освобожденно грохнул класс.
«В поле поработаешь али в огороде пополешь, коли зимой — за дровами али за сеном съездишь и — спи-отдыхай!»
Смеются все, а Дубова выгнула брови, недоумевает. Лицо — как застывшая маска. Каменный цветок.
«Обед сваришь, пирогов напечешь — мы с матушкой обедать сядем, а ты — спи-отдыхай!..
После обеда посуду вымоешь, избу приберешь и спи-отдыхай!»
Восьмиклассником я в драматическом кружке подвизался, стихи декламировал, в пьесах играл. И теперь разливаюсь перед учениками:
«Коли время подходяче — е лес по ягоду, по грибы сходишь, али матушка в город спосылат, дак сбегаешь. До городу рукой подать, и восьми верст не будет, а потом — спи-отдыхай!
Из города прибежишь, самовар поставишь. Мы с матушкой чай станем пить, а ты — спи-отдыхай!..»
Люба служит секретарем-машинисткой у предгорсовета. Учится хорошо. В своем классе пользуется авторитетом, девочки ее побаиваются, парни уважают. Если заговорит, все умолкают. Говорит дельно, уверенно. Привыкла, чтобы к ней прислушивались. Лидер — по современной терминологии.
«Вечером коров встретишь, подоишь, попоишь, корм задашь и — спи-отдыхай!..».
Лицо Любы по-своему притягательно. Им не любуешься, оно именно тянет к себе внутренней силой; хочется в глазах ее разгадать что-то затаенное, но они не пускают проникнуть в их глубину.
Класс сопереживает, класс вслух думает, осуждает хитрого и жадного попа-эксплуататора.
«Постели наладишь, нас с матушкой спать повалишь, А ты, девка, день-деньской про спишь-проотдыхашь — во что ночь-то будешь спать?..»
Я что-то понял, когда Люба вздрогнула при словах «нас с матушкой спать повалишь». Да у нее горе в семье! По всему вижу. Она молодая женщина, а муженек попивает, недаром такая реакция: волна дрожи по Любе. Угадал! Не до смеху моей горькой красавице...
В тот урок переплелось: история, фольклор, воспитание, явная душевная мука молодой женщины, сильная и верная реакция класса, град вопросов, спор о религии, «вынесенный» на перемену (никто не бросился курить, мусолили сигареты в зубах). Зацепили непростое: молодые родители потащили младенца в церковь — крестить. А им свадьбу завод устраивал!
Моих не юных, но молодых ребят и девчат в этом эпизоде задевает лживость, маскировка, двоедушие. Умеют глядеть «в корень» наши дети! В пору моей молодости тоже так было: фашистов ненавидели, сражались с ними, а после боя — как не накормить пленного? Предательство же не прощалось, это в нас неискоренимо.