...В 30-летие Победы собрали мы «ветеранов» 13-й школы. Тепло встречали всех ребятишки, из волнующе-тревожных минут особенной стала та, когда галстуки пионерские нам одевали смущенные мальчики и девочки, а старшеклассники — высоченные парни с модными прическами и девчонки с голыми коленками — прицепляли нам, старым комсомольцам, рядом с орденскими колодками значки членов ВЛКСМ.

Шли потом в общем строю: солдаты с боевым знаменем, мы и школяры со знаменем родной школы. Когда заиграл оркестр и мы равняли шаг под синкопы барабана — еще крепились.

А вот поверка, и мы отвечали:

— Ученик десятого «А» Игорь Королев погиб за Родину сержантом авиации.

Или:

— Ирина Морозова — доктор химических наук, сотрудник московского НИИ...

Горло сдавливало волнение. Одни ушли без вести; другие — как Саня Чесноков — остались в войне; иные не отозвались, может, где и живут, о них не знаем.

А с Ирой:

— Ты жив, а говорили... И кем?

— В школе, историк.

— Ах, учитель...

Внимательно-холодные вопросы — больше говорить вроде не о чем, все миновало.

После встречи кто-то сказал: объявился Семка О. Забежал шибко далеко — в Австралию, теперь рвется домой. По каким-то статьям вроде бы прощен. Неужели хоть пощечин не заслужил от друзей Сани, преданного им?

...Звонок звал на следующий урок, а мы спорили, я горячился не меньше своих взрослых учеников. В коридоре нагнала Любовь Дубова:

— Юрий Петрович, а можно терпеть, если человек говорит: «Люба, милая, любимая», а сам грязнее грязи приходит — либо пьяный, либо от подруги-разлучницы?

Она не ждала ответа. Да и что я в две минуты решу? Ей надо взять меня в союзники. Не выдержала сильная душа: горе оказалось сильнее гордости. «Помогу, Люба, мимо не пройду. Поборемся за твою долю».

В ШРМ я стал пристально разглядывать свой народ. У нас есть парни из пожарной команды, девчата-стюардессы из летных экипажей Аэрофлота, солдаты — узбеки и казахи из стройбата.

Любопытно: школьники редко задерживались на перемене. Самые острые проблемы — мимо, если раздался звонок. Рабочая молодежь — совсем другое дело: требуют ответов на любые вопросы.

Заниматься с ними интересно, и ничуть не легче, чем в дневной школе. Если, конечно, не уходить от их вопросов, дел, забот. Не только учебных.

По возрасту Алексей Сережкин и Леонид Моторин годятся мне в сыновья, Жанна, Люба Дубова — в дочери. Их одногодком я воротился «на гражданку» — в шинели, кирзачах, с вещмешком, где лежали исписанные блокноты. Ходил теми же улицами и площадями, что и родители ребят, на тех же демонстрациях шагал в студенческих колоннах, по тем же продуктовым и промтоварным карточкам получал хлеб, постное масло или ткань на брюки, в те же субботники и воскресники копал траншеи под газовые трубы и котлованы под строившиеся общежития: ежегодно осенью мы, студенты-историки, как и рабочие заводов и предприятий, среди них молоденькие парни, девчата, будущие родители Жанн, Любовей, Алексеев, Леонидов, ездили в колхозы нашей области на помощь.

Моя память 55-летнего человека хранит судьбы нескольких поколений.

Ну, сначала фронтовое поколение — оно ближе других. «Сороковые, роковые...» С заводов, из-за школьных парт, из военных училищ, с колхозных полей — на войну. Потери, раны, картины всенародного бедствия, которое всем народом и одолели. У поколения гордая особенность — все отдавали стране, ничего не оставляли себе.

Потом пора, которую кратко и емко зовем «после войны». Отсверкал салютами сорок пятый. Восстанавливали не только деревни — целые города. Отменили карточки. Темные маскировочные одежды сменило мирное многоцветье. Новые кварталы появлялись в Ленинске, чуть легче стало с жильем. В середине пятидесятых парни и девчата уезжали поднимать целину, строить электростанции. Я окончил пединститут, послали учителем в Казахстан.

Мои ученики были из первого невоевавшего поколения. Они вспоминали эвакуацию, бомбежки, несытое детдомовское детство. Были нетребовательны в быту. Девушки носили простенькие платья, юноши — короткие прически. В них немало одержимости, свойственной моему поколению. Они были моложе не только на 10—15 лет — на целую войну.

Молодежь шестидесятых — третье знакомое поколение — неутомимые строители-оптимисты. Откуда энергии набрались! Вошел в быт телевизор, и плоды их энтузиазма видела страна. Строились промышленные комбинаты и комплексы, обновлялись предприятия — первенцы пятилеток, ковавшие оружие победы. Хорошели города, молодели рабочие окраины: Я уже был отцом троих парней, мы с женой вернулись в Ленинск. Помню старые улицы и молодые проспекты города — шли в спецовках, перепачканные маслом, раствором, красками, парни и девушки, задорные, неустающие. Жадно обратили они взоры к подвигам отцов. Мои сегодняшние ученики, как и мои дети, ходили тогда в первые школьные классы.

И вот уже несутся в будущее неостановимые семидесятые. Половина населения — те, кто родился после Великой Отечественной. Наши дети крупнее нас, молодых, какими мы воевали, и образованнее, и ни в чем отказу не знают. Никогда человечество целую треть века не жило в мире, в сегодняшнем материальном благополучии. Высокие, сильные, уверенные в себе, прекрасно одетые и ухоженные, выбирающие работу по сердцу, идут по жизни наши дети. Им по силам пробить сквозь таежную нежить тысячеверстый БАМ или протянуть трансматериковый газопровод. А мы, отцы, пытаем: достает ли им, «семидесятникам», нашей веры, нашей верности? Выросли сыновья. Постарели отцы. Жизнь-то неостановима. Хочу всмотреться в этих ребят, понять, чем они живут, чему радуются.

ДЕЙСТВУЮЩИЙ ТЫЛ

Нельзя не написать этих страниц — иначе бы вся история моей войны для меня прервалась и продолжить воспоминания я бы не смог. Не хочу, чтобы на Клаву пала тень. Не могу, чтобы кто-то меня к ней приревновал (хоть через 35 лет) и неверно понял наши отношения. Не стану кривить душой: если б не жестокие обстоятельства войны, я в первый же послевоенный отпуск приехал бы за ней. И жизнь моя с северяночкой была б иной, чем ныне. Не знаю: хуже ли, лучше ли — но иной.

Посетить ее деревню оказалось сверх сил — побоялся глаз ее матери, бабки, сестры. Хотя ни в чем не виновен перед этой семьей.

— Подъе-о-ом!

Хватаю и натягиваю штаны-галифе. Сапоги, прошедшие «реанимацию», в латках, но жив-вут, родимые!

— Выходи на физзарядку! — гремит новая команда.

Вылетаем сквозь клубы пара в сенях вместе с Василием Барашковым; он — крепыш с симпатичными родинками на круглом лице. Бежим по очищенному от снега плацу.

Мы учимся на курсах артразведчиков. Похожий на деревню небольшой городок к северу от Горького, приютил нас.

Атлет-физкультурник, который «кантуется» тут всю войну, велит бежать к реке. Курсанты цепочкой несутся мимо женщин, тяжело шагающих вверх по улице под коромыслами с ведрами речной воды. Они останавливаются и смотрят нам вслед. Так глядят во время войны: «И мой так же бегает (или бегал)».

— На утреннюю поверку становись! Р-равняйсь! Смирна!

Строй бодро шагает к столовой.

— Запевай! — приказывает старшина.

Артиллеристы, точней прицел!

Наводчик зорок, зарядчик смел,—

заводит белорусским говорком Вася, подхватываем:

Врагу мы скажем: «Нашу Родину не тронь,

А то откроем сокрушительный огонь!»