– Ты доволен? – спросил Демон. – Ты хотел часть правды, и ты ее получил. Кстати, она уже была беременна, когда ты ее убил.

Ложкин с трудом пришел в себя. Видение было столь натуральным и столь страшным, что…

– Этого не может быть! – сказал он. – Я тебе не верю.

– Да пожалуйста, – ответил демон.

– Это было со мной? Это сделал я? Я собственными руками?

– Ты, и собственными руками.

– Но когда это случилось? Я же могу вспомнить каждый год, каждый месяц своей жизни! Но почему я до сих пор не мог вспомнить об этом?

– Да как тебе сказать, – ответил демон. – Я пока что не имею права ответить на этот вопрос. Но придет время, и ты все узнаешь. Если доживешь.

– Подожди, – сказал Ложкин. – За несколько секунд до того, как она умерла, у меня было такое странное и такое знакомое чувство, которое я не могу объяснить или передать словами. Но что-то настолько определенное…

– Ты чувствовал, как затягивался узел судьбы, – ответил демон. – Это нормально, люди всегда чувствуют такое, когда совершают что-то непоправимое. Ты чувствовал это и раньше, один раз: когда хотел выстрелить в яблоко, лежащее на голове твоего друга, а выстрелил ему точно в глаз. Теперь ты вспомнил?

– Вспомнил.

– Прости, что я рассказал тебе все это, – извинился демон. – Я не хотел говорить. Память, она ведь тонкая материя. Я был создан как существо-помощник, как личный советчик, наперсник, конфидант, в крайнем случае – врач. Я способен к пониманию и состраданию. Я ведь, в сущности, добрый демон.

Добрый демон торчал в голове Ложкина весь остаток ночи, пытаясь отвлечь его и утешить. Когда он говорил, это раздражало Ложкина, когда молчал, ему становилось так плохо и тоскливо, что он не знал, куда себя деть. Спать он не мог.

Впрочем, в последнее время бессонница наведывалась к нему все чаще. Около четырех утра он встал и вышел в кухню, с намерением что-нибудь выпить. Как только он включил свет, несколько мелких быстрых существ метнулись по полу и забились под столы и шкаф. Ложкин заглянул туда, в темноту, но ничего не увидел и не почувствовал ничего необычного, кроме незнакомого кисловатого запаха. Он выругался матом, что делал редко, а поднявшись, пребольно ударился затылком о раскрывшуюся дверцу подвесного шкафчика. Выругался еще раз и толкнул дверцу; та ударилась, и тонкая косая трещина блеснула по стеклу.

Напиться не удалось: в холодильнике тоскливо зеленела лишь тяжелая бутылка шампанского, поставленная туда неведомо кем и неизвестно когда. Тогда он вышел во двор и позвал Защитника, который на этот раз проводил ночь сам, озабоченный постройкой гнезда.

– Звезды-то какие! – сказал Защитник, задрав голову к небесам. – Скажите мне правду, я пришел оттуда?

– Правды на свете нет, – уверенно ответил Ложкин, – есть лишь разные варианты лжи, между которыми ты можешь выбирать или не можешь выбирать. Чаще второе. Помнится, ты говорил мне про сумасшедшую старуху, которая все время матерится и повторяет любые сказанные при ней слова.

– Говорил, а как же.

– Я собираюсь ее вылечить, и должен встретиться с ней с утра как можно раньше. У меня сегодня мало времени. Очень мало времени.

– Будет сделано. Кстати, они согласятся с удовольствием. После того, как вы вылечили бедную бабушку, все верят в то, что вы добрый колдун. Многие хотят к вам обратиться, но боятся.

– Я такой страшный? – удивился Ложкин.

– Да. Честное слово. Даже я вас иногда боюсь. Есть вокруг вас что-то черное и сильное. От вас даже собаки убегают, поджав хвост. Ни одна не лает.

– Никогда не замечал.

– Еще бы! Собак замечаешь, только когда лают. С людьми тоже самое… А вот мальчишки вас не боятся. Знаете, что они поют вам вслед? "Петушок, петушок, голубой гребешок".

– А что это значит? – не понял Ложкин.

– Это потому что вы живете без женщины. Два мужчины в доме. Нет, – поправился Защитник, – меня это не касается. Меня уж никто не назовет голубым. Давайте, я вам женщину приведу, а?

– Я ведь художник, – начал Ложкин.

– Знаю, среди художников много голубых, каждый второй.

– Нет, это неправда. Просто человек, который создает жизнь из ничего (а это и есть художник), должен где-то черпать энергию. Особенную энергию, которая совершенно не нужна другим людям. Это энергия неудовлетворенности, энергия страдания, энергия вины. Когда я был женат, мне хотелось работать и что-то создавать – ради денег, ради славы, чтобы мной кто-то гордился и кто-то меня уважал. Я работал ради этого, но это ведь неправильно. А когда женщины рядом нет, я работаю ради даже не знаю чего, не ради вечности и даже не ради искусства. Просто наступает момент, когда я не могу не создать что-то. Просто не могу. Сквозь меня действует что-то, что сильнее меня. И только это есть настоящее. Впрочем, это тяжело. Я всегда выбирал женщину, когда у меня был выбор. Выбора сейчас просто нет.

– Понятно, от неудовлетворенности и не то бывает, – сказал Защитник. – Вон Людка Прошкина себе руку утюгом пожгла, когда ее мужик бросил. И все-таки, я оттуда, – он показал на небо, – Я даже знаю, с какого кусочка неба. Когда я смотрю туда, вон туда, где две ярких звездочки, я чувствую, что был там давным-давно. Я сижу здесь на крыльце и смотрю, и думаю, представляю себе, как там ездят машины и стоят подъемные краны, а еще растет лес, но не зеленый, а розовый. И где-то там живет моя мама. Ничего, что я это все говорю?

А в шесть утра с минутами Ложкин отправился к сумасшедшей старухе. Время для старухи не имело никакого значения. Она не отличала утро от ночи или дня. Она не спала уже несколько месяцев, или, сказав то же самое другими словами, спала несколько месяцев, потому что ее состояние не было ни сном, ни бодрствованием. Ее правый глаз был полуоткрыт, а левый закрыт совершенно. Тонкие плети рук беспокойно двигались, шаря по одеялу. Она материлась в полголоса, поминая какую-то толстую Катерину, которая украла у нее шоколад и совковую лопату. В ее рту не было ни одного зуба, что, непонятно почему, придавало ее хитрому морщинистому лицу сходство с ночным горшком. Судя по вздымавшемуся горой одеялу, больная имела тело внушительной толщины, так что бледные полупрозрачные, все в мелких жилках, руки казались персонажами совсем другой истории.

– Прошу нас оставить наедине, – сказал Ложкин; умирающая встрепенулась и четко повторила его фразу. Старуха повторяла все, что слышала.

После этого он тихо произнес заклинание, приглашающее демона памяти. Старуха, с интонацией магнитофона, повторила заклинание вслед за ним. Дело было сделано: сейчас добрый демон мог войти.

Сразу же ее до сих пор закрытый глаз стал медленно открываться и приобрел осмысленное выражение. Затем расширился и второй. Лицо изменялось и молодело на глазах. Наконец, старуха прищурилась и совершенно осмысленным шепотом сказала:

– Иван, неужели это ты? Ты так вырос! Сколько лет я проспала?

К этому времени Ложкину успели рассказать, что Иваном звали ее старшего сына, умершего от склероза в возрасте шестидесяти семи лет. А самой старухе было уже девяносто. Сейчас, когда демон завладел ею, ее тело оставалось столь же дряхлым, но искра странного разума в глазах заставляла его казаться намного моложе.

– Это ты? – спросил Ложкин. – Ты уже вошел в нее?

– Вошел, – ответил демон голосом старухи.

– Я все понимаю, – сказал Ложкин, – но не пойму, почему ты согласился на неэквивалентный обмен?

– Согласен, это был действительно неэквивалентный обмен, – произнесла старуха другим голосом, голосом демона.

– Но почему? Это тело ведь не проживет дольше нескольких лет? Ему ведь девяносто. Какой прок тебе в него вселяться?

– Все очень просто, – ответил демон, – я обживусь здесь и наведу порядок. Вскоре она сможет встать с кровати. Я займусь с этим телом восстановительной физкультурой, заставлю ее принять нужные лекарства, а не ту белиберду в пакетиках, которую ей подсовывают два раза в день. Я поправлю ее дух, а это самое главное. После этого, по моим подсчетам, она протянет еще четыре года. Или четыре с половиной. А вообще, люди могу жить и до ста, лишь бы была воля к жизни. Конечно, потом у меня начнутся большие трудности, но я не умру вместе с ней, а стану искать нового хозяина. Я ведь никогда не умираю. Выкручусь как-нибудь. Спасибо за заботу. Приятно было иметь с тобой дело.