Преданный Джамалуддин-Гусейн».

Имам немедленно отправил к ашильтинскому наибу человека. К вечеру следующего дня оттуда явились пятнадцать мюридов. Никто, даже родственники, не знали о намерении Шамиля. Только жене он велел, не говоря никому, собрать пожитки. На рассвете несколько оседланных коней стояло во дворе. Ашильтинцы, взвалив на плечи домашний скарб, вместе с имамом и его семьей покинули Гимры.

Через некоторое время после переселения Шамиля в Ашильту дозорными на ашильтинской дороге был задержан неизвестный, который назвал себя Басыром, сказал, что он мастеровой — плотник, идет в Ашильту на заработки.

Дозорные сначала обыскали хурджины плотника, затем один из них снял с головы Басыра папаху и подпорол подкладку. Во все времена в горах местом хранения передаваемых писем и секретных бумаг, адресованных кому-либо, служило дно папахи. Дозорный извлек сверток. В нем был белый, похожий на муку порошок.

— Это что? — спросил один из дозорных.

— Лекарство от болей в животе, — ответил Басыр.

— Ты здесь допрос не учиняй, веди к имаму, — сказал второй дозорный.

Басыра повели в Ашильту.

На вопросы Юнуса, который присутствовал в доме имама, задержанный ответил то же самое, что и дозорным. Но все же обнаруженный у неизвестного порошок вызвал подозрение. Юнус, Ахвердиль-Магома и другие нюхали, пробовали порошок на палец, но взять щепотку на язык никто не решался. А Басыр убеждал всех, что это на самом деле средство от болей в животе.

Тогда Юнус послал за своим тестем Мардахаем. Когда тот явился, Юнус сказал ему:

— Ты, Мардахай, человек городской, больше разбираешься в товарах, скажи, пожалуйста, что это такое?

Мардахай внимательно рассмотрел, понюхал, смочил слюной порошок, отсыпав немножко на ладонь, затем, покачав головой, ответил:

— Трудно сказать, что это такое. Тот, кто его принес, знает лучше меня.

— Этот человек утверждает, — сказал имам, указывая перстом на Басыра, — что это лекарство от болей в животе.

— Ну тогда пусть он съест его, — предложил Мардахай.

Решение мудрого охранника имамовской казны все посчитали правильным и предложили задержанному съесть порошок.

Но тот стал отказываться, говоря, что сейчас у него живот не болит и незачем зря расходовать порошок.

Тогда имам строго предупредил:

— Мы сомневаемся в том, что это целебное средство, а не яд. Нам кажется, что ты явился сюда не для заработка, а с недобрыми намерениями. Если это средство безвредное, в доказательство своей правоты и невиновности съешь его, иначе мы свалим тебя и насильно всыпем в рот.

Неизвестный забеспокоился, заметался, продолжая уверять, что употреблять это средство при отсутствии болей нельзя, оно может повредить, что он лучше уйдет из Ашильты.

Но имам был неумолим. Обратившись к своим, он приказал:

— Всыпьте ему в рот, раз не хочет съесть сам.

Мюриды схватили несчастного, одни скрутили руки, другие стали раскрывать ему рот.

— Я все расскажу, ради аллаха — не делайте этого! — взмолился мастеровой.

Когда его отпустили, он, потупив взгляд, тихо произнес:

— Это действительно яд.

— Для чего ты его нес сюда и кто его тебе дал? — спросил Юнус.

— Дал порошок эрпелинский кадий.

— Для чего? — повторил вопрос Юнуса имам.

— Для того, чтобы отравить тебя, — ответил задержанный.

— За что? Ведь я ему ничего плохого не сделал.

— Не знаю, за что, но, по-моему, он не один, а вместе с кадием араканским решил это сделать. Тот часто навещал нашего кадия и о чем-то подолгу с ним шептался.

— Сколько же они тебе заплатили? — спросил имам.

— Десять туманов, обещали еще дать двадцать, если я сделаю дело.

— Слишком дешево оценили они жизнь нашего имама, — сказал Юнус. — Я дам тебе сто туманов, если ты согласишься убрать таким путем с этого света обоих кадиев, благословивших тебя на подлый поступок.

Басыр молчал, почуяв неизбежный конец. Не хотелось ему умирать. Он проклинал в душе кадия и себя за то, что польстился на деньги.

— Что с ним делать? — спросил Ахвердиль-Магома имама.

— Отпустите, пусть идет с богом, — ответил имам.

Басыр не поверил своим ушам, он думал, что Шамиль решил пошутить, посмеяться над ним перед казнью, потому стоял в нерешительности.

— Иди, ты человек простой, неученый, а потому слепой, как крот. Сам не знаешь, что делаешь, — сказал Шамиль.

— Не мешало бы всыпать ему хотя бы десяток плетей по тому месту, откуда ноги растут, — предложил Ахвердиль-Магома.

— Зачем? Если он не глуп, будет наказан угрызениями совести, а если дурак, ни плети, ни прочие меры устрашения не помогут.

Басыр упал на колени перед имамом:

— Отец мой, прости ради аллаха, клянусь тебе небом и всеми святыми, никогда не забуду твоей доброты и скорее умру сам, чем причиню не только тебе, но даже худшему из твоих людей какой-либо вред.

— Хорошо, что ты устыдился, понял, что нельзя действовать слепо, идя на сделки за деньги с людьми подлыми. Ступай и занимайся лучше своим ремеслом.

Хаджи-Мурад за убийство имама Гамзат-бека и успешные действия против мюридов в Хунзахе приказом наместника Кавказа был произведен в прапорщики и назначен правителем Аварии, хотя фактически ханом мехтулинским и аварским считался Ахмед-хан.

С первых дней своего правления Хаджи-Мурад неоднократно обращался в Тифлис, к командующему отдельным Кавказским корпусом барону Розену, с просьбой прислать на помощь войска, чтобы иметь возможность удержать Аварию. Он понимал, что рано или поздно имам Шамиль сойдет с гор.

Наконец барон Розен послал в Темир-Хан-Шуру предписание Клюки фон Клюгенау идти в Хунзах.

Так начались военные действия.

Вскоре после того, как имам переселился в Ашильту, к нему из Гимры прискакал гонец. Он сообщил, что ансальцы вновь, не имея на то причин, напали на гимринцев, но были отбиты. Народ требовал от Шамиля, чтобы он отомстил ансальцам и в конце концов привел их к покорности. Кроме того, гимринцы сообщили Шамилю, что тот генерал, у которого был в гостях Юсуп-кадий, собирается выступать в горы по просьбе Хаджи-Мурада.

Шамиль спешно разослал приказы наибам и кадиям обществ, требуя мобилизовать силы и направить их к Ашильте. Он также послал гонца в Чечню, откуда через несколько дней прибыл чеченский отряд во главе с Ташов-Гаджи. Собрав около двух тысяч мюридов, Шамиль повел их на Ансаль.

Но в пути его догнал посыльный, который сообщил: «В Ашильту двинулись андаляльцы во главе с сыном сугратлинского кадия. С другой стороны движутся хунзахцы, а снизу по дороге — шуринский генерал».

Шамиль повернул к Гоцатлю, на подступах к которому решил укрепиться. Он расположил свои силы за Караляльским мостом.

Андаляльцы явились первыми. Мюриды Шамиля, неожиданно напав из укрытия, без боя обратили их в бегство.

В это время показался отряд Клюки. Вместе с ним шло мехтулинское ополчение во главе с Ахмед-ханом. Они, как донесла разведка, расположились лагерем на небольшом поле Бири.

Из числа ополченцев мехтулинского хана Клюки выбрал двух командиров сотен и отправил их с письмом к Шамилю, которое написал Ахмед-хан под диктовку генерала.

«Шамилю гимринскому, лично! С получением сего приказываю немедленно прекратить междоусобицу, заключить перемирие с андаляльцами, хунзахцами и безоговорочно подчиниться русскому наместничеству.

Генерал Клюки фон Клюгенау».

Шамиль послал ответ:

«Наше примирение и перемирие возможно только при условии неуклонного выполнения требований шариата мусульманами этой страны. Кто не желает признавать единые для правоверных законы, тот будет принужден к тому силою оружия.

Вы, русские, не должны препятствовать этому. Адаты, установленные произволом развращенных владык и отступников, должны быть искоренены.

Кроме того, вам не следует вмешиваться в дела, чуждые вашему пониманию. Поистине вам и вашему царю лучше сначала навести порядок в своей стране и не сбивать с пути слабых и неустойчивых. Мы же будем продолжать то, что начали.