Имам Шамиль».

Отправив письмо генералу, Шамиль выступил на хунзахцев. С гиком и свистом бросился Хаджи-Мурад со своим отрядом навстречу мюридам. В коротком бою победили войска имама.

Хаджи-Мурад надеялся, что Клюки или сам выступит ему на помощь, или заставит сделать это Ахмед-хана с его ополчением. Но ни генерал, ни хан мехтулинский не тронулись с места. Хаджи-Мурад повернул своего коня в их сторону, взглядом, полным презрения, окинул «сторонников» и, выругавшись, ускакал.

Отряд генерала Клюки фон Клюгенау потоптался несколько часов на поляне и, не вступив в бой, повернул обратно.

Шамиль вернулся в Ашильту.

Полили осенние дожди. Беспрерывные ливни поразмывали узкие горные дороги. Пенистые волны бешеных рек с яростью набрасывались на каменистые тропы, проложенные вдоль русла, грозя слизнуть холодным языком неосторожного путника. Поблекла изумрудная зелень горных долин. Наступившие холода загоняли горцев в сакли, заставляя кутаться в долгополые овчинные шубы.

В один из погожих дней Шамиль после продолжительной полуденной молитвы сидел на открытом балконе, греясь на солнышке. Все эти дни у него было отличное настроение. По настоянию ашильтинцев и особенно родственников по матери (Баху была ашильтинка) Шамиль вторично женился. Молодая жена Джавгарат в эти скучные дни дарила ему счастье и радость.

Тихо было в Ашильте. Солнце медленно двигалось к закату.

Разрумяненные кучевые облака лениво клубились над заснеженной вершиной, белеющей вдали.

И вдруг среди этой тишины в узкие улочки Ашильты беспокойным ветром ворвался шум. Люди с громкими криками бежали к нижней окраине аула.

— Джамалуддин, поди сюда! — позвал старшего сына Шамиль. — Сбегай узнай, что происходит в селе, куда и зачем бежит народ.

Мальчик пулей выскочил из дому.

Через некоторое время он вернулся.

— Люди бегут к дому рыжего Махача, потому что он хочет зарезать своего раба. Я сам видел — он уже точит о камень кинжал.

— Кого хочет зарезать? — переспросил отец.

— Раба своего — Салиха, — ответил мальчик.

— Может быть, барана, ты не ошибся?

— Да нет, отец, человека — клянусь аллахом!

Шамиль вскочил, бросил овчинную шубу на пол. Быстро вошел в комнату, надел черкеску, опоясался кинжалом и помчался к дому рыжего Махача.

На крышах, обращенных ко двору Махача, в улочке, у ворот дома толпились люди. Лица одних выражали тупое любопытство, другие с ужасом смотрели на человека, пробовавшего лезвие кривого кинжала. Во дворе никого не было. Осторожно положив кинжал на камень, хозяин подошел к хлеву. Справа от двери хлева у забора лежала плоская каменная плита. Он поднял ее, поставил у стены, затем стал тянуть веревку, конец которой лежал на краю. Из ямы выкарабкался юноша, скорее похожий на скелет, чем на человека. На голое тело его была надета изорванная овчинная шубенка. Штаны из грубого домотканого холста пестрели десятком разноцветных заплат. Голые ноги были обуты в рваные чарыки, из дыр которых торчали пучки сена. Костлявое землисто-серое лицо заросло щетиной. Большие темные глаза несчастного светились лихорадочным огнем умирающего с голоду.

Хозяин ударил его свободным концом веревки и, потянув ее, потащил несчастную жертву за собой.

Шатаясь из стороны в сторону, юноша едва волочил ноги. Хозяин стал посреди двора. Остановился и несчастный. Взглядом, полным смиренного отчаяния, медленно обвел он людей и вновь беспомощно склонил голову.

В эту минуту во двор торопливо вошел Шамиль. Он остановился перед хозяином, строго, но спокойно спросил, указав пальцем на парня:

— Кто он?

— Это мой раб, — ответил Махач.

— Как его зовут?

— Салих.

— Что ты собираешься с ним делать?

— Хочу зарезать.

— Как зарезать? Кто тебе дал на это право? — с недоумением спросил имам.

— Это мой раб, моя собственность, что захочу, то и сделаю. Я заплатил за него, так же как ты платишь за барана или быка, которого покупаешь на убой.

— Ты в своем уме или нет? — спросил Шамиль.

Махач задумался, потом повел недоуменно плечом.

— Я за два рубля купил его на хунзахском базаре, четыре года кормил, теперь он стал моим кровным врагом, и согласно адату я должен зарезать его.

— Он убил кого-нибудь из твоих родственников?

— Нет, столкнул моего ишака в пропасть, а когда я ударил его, стал драться.

— Кто видел, что он столкнул твоего ишака в пропасть?

— Этого никто не видел, просто я сам так думаю.

Тогда Шамиль обратился к подошедшему вместе с Ахвердиль-Магомой и Юнусом ашильтинскому наибу:

— Скажи, пожалуйста, этот человек не лишен рассудка?

Вместо наиба ответил сам Махач:

— Не лишен, имам, не лишен… Я в своем уме, и нет никому дела до того, что сделаю со своей собственностью.

— Люди, вы слышали? Махач назвал этого парня своим кровником, подозревая, что он столкнул его ишака в пропасть со злым умыслом, — сказал Шамиль. — Он не понимает того, что ишак — не человек. Если вы будете только по одному подозрению считать кровниками всех тех, кто был вблизи в минуты, когда ваши ослы, кони и коровы падают с кручи, Ашильта окажется истребленной.

Махач бросил презрительный взгляд на несчастного.

— Какая разница между этой скотиной и животным? Ишак для меня дороже, чем он, потому что больше работает и, кроме корма, ничего не требует.

— Я убедился, — сказал имам, — что по уму ты вполне достоин своих длинноухих собратьев, но этого человека, — он указал на юношу, — ты не зарежешь.

— Нет, зарежу, я за него деньги заплатил! — возмущенно закричал Махач.

— Юнус, — обратился к казначею Шамиль, — поди принеси три рубля серебром из казны и отдай этому человеку.

Возгласы одобрения послышались вокруг.

Махач продолжал стоять, тупо глядя исподлобья.

— Отныне, — продолжал имам, — если я узнаю, что кто-либо сделает подобное, предам того шариатскому суду и конфискую не только рабов, но и все имущество. Ибо нет закона в Коране, по которому позволялось бы убийство раба. Мало того, сегодня же я издам приказ о запрещении работорговли и о содержании невольников на положении, равном с мусульманами. — Затем, обратившись к Махачу, приказал: — Немедленно развяжи веревку и отпусти его.

Махач снял веревку с шеи юноши.

— Какого ты рода, племени? — спросил у несчастного Шамиль.

— Я грузин, вон за теми горами моя родина, — печально взглянув на высокую гряду южных вершин, ответил Салих и, помолчав немного, добавил: — Я был совсем маленьким, когда меня во время одного из набегов схватили лезгины и увезли в горы.

В это время прибежал Юнус. Растолкав умножившуюся толпу, он подошел к Махачу и кинул на его протянутую ладонь три целковых.

— Вот видишь, — пошутил старик ашильтинец, — хотел погубить два рубля, а заработал три.

Одна из женщин бросила с крыши лепешку. Она упала под ноги Салиху. Тот схватил ее дрожащими руками и, не разжевывая, стал глотать, давясь, как будто боялся, что кто-нибудь может отнять ее.

— Хороший хозяин собаку лучше кормит, чем ты своего раба, — упрекнул Шамиль, искоса глянув на Махача, затем, обратившись к сыну своему, сказал: — Джамалуддин, отведи этого беднягу к нам домой, скажи, чтоб накормили и одели во что-нибудь.

— Пойдем, — сказал мальчик, обращаясь к освобожденному.

Бывший пленник Махача покорно последовал за мальчиком под одобрительные возгласы толпы. А имам с приближенными отправился в мечеть. Когда он вернулся из мечети, Джамалуддин встретил его у дверей.

— Отец, раб рыжего Махача покушал и оделся, теперь он хочет что-то тебе сказать.

— Сын мой, этот парень с сегодняшнего дня не раб рыжего Махача, и не называй его так, у него есть имя.

— Его зовут Салих. Салих хочет что-то тебе сказать. Можно?

— Ладно, позови, пусть скажет, — ответил Шамиль, похлопав сына по плечу.

Мальчик выбежал, через минуту вернулся, ведя за руку Салиха. За какой-нибудь час юноша стал неузнаваем. Его одели в подержанные, но прочные штаны, чуху, большие войлочные ноговицы.