Под детскую возню я задремала. Мне пригрезился Леша, почему-то его бритый затылок. «Маша, я вас люблю…» – сказало видение. Какой ужас, я ведь чуть не изменила Антону с этим мальчиком. Хотя, впрочем, почему ужас? В теплой дреме эта мысль не казалась столь уж кошмарной, как тогда, наяву, когда задергалась блестящая ручка на двери фотокомнаты. Все-таки хорошо, что не изменила. Мне еще там работать. Забавно, что я подумала об этом, а не о том, что измена как таковая губительна для брака и отвратительна для добропорядочной матери и жены.

В седьмом классе за мной ухаживал мальчик. Вернее, это я теперь понимаю, что он ухаживал, а тогда я думала, что он просто из вредности бомбардирует меня снежками. Мальчика звали Вовой, и он жил недалеко от нашего дома. Всю зиму он поджидал меня после школы, и стоило мне, закутавшись в белый пушистый шарф, свернуть в парк, начинал метать тугие мокрые снежки. Как-то попал точно в глаз, я расплакалась и, бросив портфель, понеслась домой. Вова подобрал имущество и побежал следом. Догнал возле дома и, тяжело дыша, молча протянул портфель. Я сказала ему: «Козел», вырвала портфель и заскочила в подъезд. Потом мама звонила родителям Вовы и ругалась. Его вызвали к завучу и долго пытали о мотивах столь отвратительного поступка. Вова молчал как партизан, его пожурили, классная руководительница обещала моей маме, что «такого больше не повторится». На следующий день после экзекуции Вова расстрелял снежками Лену Ярославцеву, нашу классную красавицу. Мне стало ужасно обидно.

Сейчас Вова живет в Питере и заседает в горсовете. У него трое детей, иногда его показывают по телевизору. Каждый раз, когда у него берут интервью в антикварном интерьере собственной квартиры, я думаю о том, что моя жизнь могла бы сложиться по-другому. Впрочем, могла ли? Что правит нашей судьбой – фатум или случай?

Почему я об этом вспомнила? Наверное, потому, что нынешний Вова страшно похож на Варькиного Вольдемара. Все они, полуолигархи, такие, – толстенькие, вальяжные и в белых хлопчатобумажных костюмах. Когда разведусь с Антоном, надо будет обращать пристальное внимание на этот типаж.

Варина дача – это большой загородный дом с двумя входами, с открытой верандой, и, что самое главное, с высокими смолистыми соснами на участке. Возле калитки – раскидистый куст калины, которая цветет большими белыми шарами и нестерпимо благоухает. Воздух – сказка, умри – дыши. Поле под картошку – бежать наперегонки на здоровой дыхалке. Вокруг тишина и красота такая, что от переполняющих чувств задурманилась голова.

Дети совершенно обалдели, повыскакивали из машины и унеслись куда-то в глубь двора, где, по Варькиным утверждениям, должны находиться песочница и качели.

Стуча палочкой по мощенной камнем дорожке, вышла бабушка. Улыбнулась беззубо, по глубоким морщинка запрыгала маленькая блестящая слезинка.

– Ба, ну ты чего? – обняла ее Варька. – Как вы тут?

– Хорошо, – шепеляво отозвалась бабуля, – дед только чудит.

– А что такое?

– Пойду, говорит, на охоту. Лису, говорит, чую…

– Ну и пусть идет, – махнула рукой Варька – ты же знаешь, что дальше калитки дойти у него сил не хватит.

– Пусть, – согласилась бабушка, – но он же ружье требует. Где, говорит, старая корова, мое ружье спрятала?

Дедушка и бабушка Варьки – старенькие, как мир. Их совокупный возраст – сто восемьдесят три с половиной года. Дедушка рисует, он член Союза художников, так что Варькины таланты от него, не иначе. В одной из дачных комнат, где железный рукомойник, стоит крепкий мольберт. На нем и вокруг него – пейзажи, пейзажи…

В художественных музеях я всегда боролась с желанием потрогать картины. Если исходить из новомодных теорий, то я кинестетик, что значит человек, познающий мир кожей. По-научному – осязанием. Особенно притягивают мои шаловливые пальчики шедевры импрессионистов. Однако трогать картины в Третьяковке нельзя. А вот пейзажи Варькиного дедушки… Они, кстати, в том же стиле. Пока Гришка делал вид, что моет руки, я потрогала… Забавно… Оказывается, краски, они – рельефные. Каждый мазок можно ощупать, пройтись по жирным полоскам пальцами, ощутив мельчайшие бугорки. Торопиться в этом деле нельзя – не поймешь ничего, не замлеешь. Надо идти по картине медленно, и желательно, чтоб никто этого не видел…

За стеной, в половине стариков, послышались голоса:

– Ну давай я твою кепку повешу… – прошамкала бабушка.

– Нет, я сам… – недовольно ответил ей дед.

– Давай, я!

– Нет, я сам…

– Ну я же говорю, давай я сама повешу!!!

Они прожили вместе 65 лет, вырастили троих детей, помогали растить пятерых внуков. В количестве правнуков дед уже начал путаться, бабушка еще распознает всех, многих помнит по именам, например Каринку. Вероятно, ей помогает то, что Варя дала своей дочери не совсем обычное имя.

За окном трудился не покладая рук сын старичков, Варькин дядя Петр Потапович – он из когорты «трясунов-пятидесятников», как сказал однажды Антон. Им все равно, что делать, им не важен результат, надо все время пребывать в движении – в этом их цель. Наблюдая за неутомимым тружеником сквозь не по-деревенски чистые стекла, я подумала: «Интересно, как можно назвать нашу когорту, если мы ничего не делаем… В свое оправдание мы часто говорим, что нет цели, что все бессмысленно. Может быть, мы просто классические лентяи?»

– Маш, захвати на кухне нож! – прокричала с улицы Варька.

– Мам, а можно я тоже дерево потрогаю? – спросил Гришка, глядя на дедушкин пейзаж.

– Нельзя, конечно, – строго ответила я.

– Но ты же трогала! – обиделся сын.

– Ну хорошо, только никому не говори, – зашипела я, – особенно про меня.

Гришка радостно заелозил мокрым пальцем по картине, нарушая границу между деревом и небом.

– Хватит! – испугалась я. – Смотри, что ты наделал!

– Это не я, – сориентировался ребенок, – это ты.

– Ладно, ладно, только молчи!

На кухне у Варьки все чисто и аккуратно, как будто и здесь незримо присутствует домработница. Желтенькие накрахмаленные салфетки нежно укрывают старенький холодильник, полочку для посуды и доисторический радиоприемник. На стене – фотография бабушки в кокошнике, на подоконнике колосится помидорная рассада-переросток. Томатный запах парит в воздухе.

– Моим детством, – говорю Гришке, – пахнет.

– Ты ела много помидоров, когда была маленькая? – интересуется сын.

– Как я вас, Машенька, понимаю, – послышался елейный голос Вольдемара.

Недоолигарх бесшумно вошел в кухню, встал у двери и наблюдал за мной масляными глазками.

– Вам-то как может пахнуть помидорная рассада детством? – отозвалась я, осматривая кухню в поисках ножа. – Вы же, наверное, москвич, у вас и дома на земле отродясь не было.

– Да, вы правы, – улыбнулся олигарх, – я москвич из хорошей семьи, но на каникулах ездил с отцом в Одесскую область. Там помидоры были большие и солнечные.

– А-а-а, понятно. Отдыхающий, значит. А я вот помню, как меня заставляли высаживать рассаду в грунт. Сначала делать лунки, потом идти вдоль грядок с ведром, по кружке воды в каждую лунку. Затем еще раз пройти – рассаду раскидать, и только потом – каждый саженец обнять мокрой землей, прижать, но не сильно, чтоб мог дышать. А за ночь рассаду медведка подъест. И лежат к утру завядшие растеньица, а запах стоит такой же, как сейчас. Помидорный…

– Труженица, – прицокивая языком, покачал головой Вольдемар. – А я вот все больше бездельничал в детстве… Помню, когда были в Одесской области, залез к соседке во двор. Спер помидорчиков с грядок и сожрал, а она меня поймала. Я, конечно, не признался, а соседка на мои штаны показывает, уличает. Я когда помидоры лопал, все штаны соком с семечками забрызгал. Ну, попало, конечно. – Он весело, по-ребячьи, засмеялся.

Мне вдруг стало неловко, как будто этой помидорной тайной он создал между нами нечто интимное, известное только нам двоим.

– А вы тоже за ножом? – спросила я, меняя тему.