Руки его побледнели, и пальцы, перебирающие купюры, задвигались так, словно брали какую-то мерзкую тварь. Как попало сунул он червонцы в нутряной карман полушубка и, задвинув ногой окурок в снег, забросил на плечо бензопилу.

— Добрым людям я до самой Тулы готов прорубить колею…

«Блатняки» засмеялись. Им понравилось, что их назвали добренькими. А один, маленький, рыженький, толстенький, в норковой шапке даже посочувствовал Митрохе.

— Небось ручки, браток, у тебя устали, да и весь ты сам…

Митроха внимательно посмотрел на него и сказал:

— Это тот, браток, устает, у кого кровь холодная, а у меня кровь кипяток… Жить-то надо, как Господь велит… Раз жребий кинут, так что же мне теперь выбирать. Разве летящего догонишь, нет, не догонишь…

Последние эти слова «блатняки» не поняли. Да и некогда было. Ибо уже наступали сумерки, а им еще надо было успеть к электричке.

Вот такой чудной был лесник Митроха. Сквозь ткань щупая деньги, он шел с радостью. Из-за этих вот денег некоторые люди месяц вкалывают, а он вот тебе на, пожалуйста, за каких-то два часа хапанул их.

«Лес добро народное, так чего же его жалеть… — шагая, размышлял Митроха. — Да и глупой окажется вся моя эта жалость. Яшка лес не жалеет, блатняги-начальники тем более… А почему я его должен жалеть. Кто я по сравнению с ними. Когда я зеленые ели, которым бы еще расти и расти, валил, ну хотя бы кто-нибудь один из них рыпнулся или же хотя бы высказался против, мол, так и так, что, мол, ты, Митроха, такой-рассякой, делаешь, не лучше ль было бы тебе сухостой рубить, а эти ели трогать подождем, пусть растут… Так ведь никто же, никтожечки, даже и пальцем не пошевельнул. Да им, выходит, хоть весь лес перевали, рады будут… По идее я, как работяга, после них иду, так что и по очереди лес жалеть — я последний… А может, наоборот, первый я — лесник, а потом уже они… Да нет, какой там я… Да и что я значу, если есть Яшка, лесхоз… А я так себе, пустое место — лещ несчастный, перепел, кобыла гнедая… Куда прикажут, туда и воз везу… Одним словом, душонка есть, а сознания нет… Э-хе-хе… А кто ж тогда лес жалеет?.. «Темнота»?.. — и остановившись, Митроха в раздумье почесал затылок. — Да ну, нет же, эта «темнота» не ворует лес, потому что еще не определилась… а вот определится, а определится она непременно, вот тогда только и поспевай за этими архаровцами следить… Ведь разве можно им, в отличие от всех нас, вдруг ни с того ни с сего честными стать… Страшнее, дурнее, поворовистее будут, тут на их стороне опыт жизни. Вон Яшка говорит, покуда есть возможность, воруй, а попадешься, не горюй, потому что с нами крестная сила; блатная братия за нас горой пойдет… А раз сажать, то вместе с нами и их сажать надо, да что тогда выйдет, что их, торгашей да начальничков, дочиста пересажать надо… — и вновь приостановившись, Митроха хмыкнул, потом притопнул ногой. — Это надо же, какой я сметливый!.. Это надо же, какой молодец!.. Жив, здоров и всегда деньги в карманах кишат…»

Митроха снял с плеча бензопилу и в каком-то новом для себя одухотворении посмотрел с горки на лес, на облака, сквозь которые проступал дивный и уж какой-то сказочный по синеве свет.

«С нами крестная сила!..» — сняв шапку, произнес он раз-другой и засмеялся. От дум и всяческих размышлений на лбу его выступил пот, а глаза так раскраснелись, словно он не спал три ночи. Вдохнув свежего вечернего воздуха, он приподнялся на носочки. В его ушах приятно зазвенело, а по телу пробежала сладкая дрожь. В горле его забулькало, это он торопливо стал пить из фляжки, которую всегда носил на боку, теплый чай. Пил торопливо, взметнув кверху голову, заплескивая освежающей жидкостью пересохший язык. Осушив фляжку, покряхтел, вытер губы.

— Хрен с этой жалостью… — сладостно произнес он. — Главное — ни с кем не связываться… Пусть что хотят, то и делают, им, «буграм», виднее… А я исполнитель, живой и слава Богу, а умру, так и они тоже умрут… Только кто раньше, а кто позже, вот в чем вопрос. Пожить-то ох как охота, ведь я не хуже других, у меня такие же руки и ноги. А в рай попаду, так там еще мы посмотрим, чей верх будет, может быть, там блатняки похлеще земного от меня будут зависеть. Тут я дрова им пилю, а там, может быть, шкуры соболиные буду выделывать, а может быть, даже грудинку с корейкой или же колбасу копченую буду распределять, кому батон, а кому и два… Ох и катавасия же тогда будет… Ох и покомандую я… Блатняги небось будут кричать на меня: «Соблюдай, мол, мансипацию…» А я им кукиш сверху. Мол, вот вам, черти полосатые, ваша мансипация… Слазьте, кончилась ваша власть. Вы на земле жили, не то что я, бедняга, локти кусал, да уж ноги порой от лесной сырости чуть было не протягивал… Я так им и объясню, что, мол, ваш брат должен поститься, примером должен быть. А для нашего брата в раю любой день недели должен быть воскресным… И все, что на земле не добрал, в раю натурой надо брать… И никаких законов для меня не должно быть, что увидел — то мое…

Митроха икнул. Мысли эти чудесные, райские, произвели на него необыкновенное впечатление. У него даже глазки так заблестели, как никогда раньше не блестели. И вот он уже рядом с одним укороченным облачком, ближе всех приопущенным к земле, увидел дырку, похожую на люк в танке, а сверху — сверкающую позолотой сияющую табличку с надписью «Рай!». Снизу лестница приставлена, да не простая горбатка, как в лесничестве, а бамбуковая. И до лесенки-то бежать всего метров сто, ну пусть даже двести, но не больше. Митроха второй раз радостно икнул, почесал брюшко, губы масленые вытер, шапку на глаза нахлобучил и уж кинулся было бежать, но не пробежал он по сугробистому снегу и пяти шагов, как ему в правое ухо металлическим голосом вдруг кто-то гаркнул:

— С ворованными деньгами за загубленный зеленый лес и ты думаешь в рай попасть, — и тот же голос проскрежетал: — Ну нет уж, гад, тебе не один ад нужен, а сразу три… и огромный котел, в котором тебя одновременно не только варили бы, но душили бы паром. Садись на сковороду и дуй в ад… Сам не сядешь, посадим…

Тут Митроха так и присел. А потом от ужаса и вообще в снег повалился. А затем стал барахтаться в нем, точно грудной ребенок, и мыча, и фырча. Между тем в дырке на небе вместо светящейся таблички со словом «Рай!» за какие-то две-три секунды появилась нетесаная и неструганая доска, на которой как попало были выведены смолой две буквы «Ад!».

— Господи помилуй!.. Господи… никак нет… — закрестился Митроха.

И вдруг взметнувшийся снежный смерч сдул шапку с его головы. Ощущение было такое, словно в затылок десятка три иголок засадили. «Наверное, кто-то душить меня сейчас будет… Задушенного легче в котел сажать…» И увидел себя Митроха над кипящим котлом, который разогревают не сырыми дровами, а сухими, и, конечно, не еловыми, а березовыми. Поленья ровненькие и гладенькие. Клочкастые черти встряхивают его. И из всех его карманов в котел летят, летят разноцветные денежки, в которые верил он как в Бога. Из его трусов вывалились три пачки сторублевых бумажек. Он собирал их всю жизнь.

«Ого-го-го… — заорали черти, когда деньги загорелись. — Вот накрал, вот накрал… А ведь даже и не подумаешь, ведь всего-навсего лесником был…»

Снег кружился. И Митроха качался, как манекен взад-вперед. Мыслей не было, хотя глаза его видели. Кто-то толпой пробежал мимо. Может быть, даже его и не заметили… Да, да, это были люди. Раньше, когда они работали, то были нужны, а вот вышли на пенсию… Без дровишек и маются. И воровать лес они ни в какую не соглашались, хотя Яшка разрешал им пилить и рубить елки, или березы, где попало и как попало. Он им с пеной у рта доказывал, что, мол, дорогие вы мои пенсионеры, отвечать не вы будете, отвечать буду я, и штрафовать и сажать будут меня, а не вас. Но они дрова хотят приобретать только по-честному, чтобы были им и квитанции, и все прочие документы.

«Ну раз так… — орал на них Яшка, — то тогда ждите… Был бы у меня лишний транспорт, другое дело, но, увы, у меня даже лишнего колеса нет… А тот транспорт, что есть, сами должны понять, занят… Ведь не только вам, но и всей стране, всему государству нужны дрова, елки, палки, веники, хвоя да и прочая лесная дребедень. Всего не расскажешь… Ну а еще, дорогие, это, конечно, между нами, у нас есть блатняки…»