А прозвали пенсионеров «темнотой» потому, что они обычно, узнав прогноз погоды на следующий день, при резком понижении температуры примерно так градусов до минус двадцати, двадцати пяти, ближе к вечерку, а зимой темнеет рано, торопились к станции в зал ожидания, где можно было в тепле пересидеть любую морозную ночь. Обычно они собирались в какой-нибудь деревеньке и постепенно коротенькими перебежками продвигались к станции.

Не раз поздней вечерней порой, возвращаясь из леса, видел их Митроха. Сегодня они его напугали так, что ему привиделись черти.

Он протер глаза. Пощипав щетинку на подбородке, посмотрел на небо. Никакой дыры или даже дырочки не было. Лестницы и таблички тоже не было. Глаза Митрохи сузились, будто две замочные скважины. Найдя свою шапку, он отряхнул ее от снега и надел. Исчезнувший было месяц снова ожил. Две яркие звездочки болтались с ним рядом, словно они были двумя ведрами на коромысле.

Митроха, нащупав три пачки денег у пояса, облегченно вздохнул. Спешно застегнул полушубок и опять задумался. «Господи, ох, господи… Ничего не понимаю… Да и что бы это могло значить?.. Что бы это могло быть?.. Нет, нет, все, я больше не буду ночью ходить один».

И он, откопав из-под снега бензопилу, ловко закинул ее на плечи и, как-то странно пошатываясь, пошагал в сторону лесничества. Ему хотелось рассказать Яшке о том, что с ним только что произошло.

Шел снег. И Митроха, под его потоками весь какой-то растрепанный, часто останавливался и говорил: «Это надо же…» И тут же, прислушиваясь, он внимательно и даже с каким-то трепетом смотрел по сторонам. Но никого не было рядом, ни души. И никто не мог ему сейчас дать совет, успокоить, утешить.

Под горкой чернел густой лес. И слышно было, как чуть правее от него шумели проходящие электрички.

Вот он поднялся на снежный холм. А потом стал спускаться и вдруг опять ни с того ни с сего наткнулся на «темноту». Сжавшись, он пошел навстречу ей, держа наготове бензопилу. Пусть только кто попробует сунуться к нему с веревкой. Так, держа впереди себя бензопилу, он и дошел до лесничества. Свет в средней избушке горит, значит, Яшка на месте.

Яшка работал над отчетом. Это занятие было самым приятным в его жизни. Он любовно называл его игрой. Да мало ли что бухгалтерша Зина напишет, главное, что он подпишет. У нее жизнь, можно сказать, обеспечена, детей нет, живет с мужем, зарплату он ей отдает, да и не одну, а две. Чтобы Почкина молчала, устроил Яшка ее мужа по совместиловке на должность лесника. За ничегонеделание получает тот сто восемьдесят пять рэ, и все нормально, и волки сыты, и овцы целы.

И вот раз в квартал Яшка мухлевал в нарядах с цифирьками. Буковки он не трогал, а только цифирьки. Например, к двум нуликам он добавлял всего один, а порой и два. Особого труда и ума для этого дела не требовалось. В итоге на основании вот такой отчетности получалось, что Яшкино лесничество перевыполняло квартальный план, не говоря уже о годовом, в два, а то и в три раза. И что характерно, вся эта липа спокойненько, да что там спокойненько, преспокойненько проходила инспектирование и в самом лесхозе, и в инстанциях повыше. Благодаря этой липе Яшка «висел» на двух Досках почета, порой отхватывал немалые премии. Приписочка — была его золотая жила…

А на лес, на дрова и на прочие дела, типа вязки веников, метел, собирания березовых почек, ему было наплевать. Бумага, как и лес, при умелом обращении все стерпит. Безусловно, Яшку нетрудно было «накрыть»… И могла это сделать инспекторша Лилька из районного управления лесного хозяйства. Но и ее карта была бита. Яшка знал, что она без всякого разрешения построила на территории одной из неперспективных деревенек двухэтажную дачку. Так вот лес ей бесплатно отвалил Яшка. И чудо, после этого Лилька в дни контрольных проверок во всеуслышание хвалила правильность и грамотность заполнения нарядов и, постучав наманикюренными пальчиками по кнопкам электронной машинки, в своем ревизионном журнале отмечала, что все цифирьки, ну абсолютно все цифирьки в Дятловском лесничестве соответствуют действительности.

— Спасибо тебе, лесничество… Спасибо, что ты есть… — часто в превеликом восторге шептал Яшка, с нежной преданностью посматривая на исправленные наряды.

— …Главное — маневры, — любил говорить своей жене Яшка. — А чудеса сами придут… — и улыбался, и сам себя хвалил, что вот он такой-растакой мастак, и не нужно ему пока быть министром, потому что в своем лесничестве он, можно сказать, и по рангу, и по зарплате тот же министр. Но не это главное, главное, он сам себе хозяин и не крутится, как некоторые, белкой в колесе…

Да и про корреспондента, этого гномика, он уже забыл. Главному редактору газеты, где служит Школьников, Яшка отвалил шесть кубов древесины для баньки…

— Ты чего здесь забыл?.. — увидев Митроху, прокричал в приоткрытую форточку Яшка.

Но тот перся, точно бык. Не успел Яшка убрать наряды в стол, как Митроха бухнулся перед ним на стул.

Был он бледный, веснушки вокруг его носа порыжели.

Взволнованно дыша, Митроха расстегнул полушубок и снял с головы шапку-ушанку. Морозный воздух вокруг лесника запарил. И Яшке поначалу показалось, что лесник не своим ходом пришел, а на облачке прилетел. Опустив на пол покрытую снежным инеем бензопилу, Митроха отряхнул снег с рукавов.

— Закрой дверь… — как можно строже сказал ему Яшка.

Митроха лишь прохрипел:

— Не знаю, как вас, но меня совесть мучает, — и глотнул воздух так, словно он был не человек, а рыба, только что выброшенная на сушу. — Сегодня они все вдруг как затопочут, ну просто сердце на разрыв…

Яшка встрепенулся:

— Ты о ком?..

— О «темноте»… — добавил Митроха и вздохнул.

Вздохнул и Яшка. Но не долго он тосковал. Посмотрев на унылого Митроху, который вылупил на него свои горячечные глаза, Яшка произнес:

— Нам не в чем себя винить. Лично я, ты сам знаешь, никогда им не отказывал. Лес рядом, бери и руби. Ну, а то, что они, в отличие от некоторых, воровать не хотят, я не виноват. Нет, нет, не виноват. И ты не виноват. И все мы не виноваты.

Митроха от волнения торопливо задвигал губами, но слова, видно, застряли — не мог он их выговорить. Здесь, постепенно оттаивая от мороза, он все равно походил на какое-то загнанное существо.

— Холода нарастают, и они могут замерзнуть, — наконец сказал Митроха, и капли пота с его подбородка посыпались на грудь.

— Ну знаешь, миленький… — вспыхнул вдруг Яшка. — Это лично не наша забота, для этого есть поссовет, горсовет. Пусть туда идут и жалуются. А во-вторых, не первый год они так бегают. И ничего, как видишь, живы… — и тут же закурив, Яшка умно прищурил глазки. — Господи Боже! Хоть в петлю лезь. «Темнота». Надо же, уже и кличку успели пенсионерам дать. Никогда не думал, что такое придется услыхать. А тут на тебе, прямо под твоим носом она завелась… Да мало того, письма стали на меня строчить. — И Яшка, скрипнув зубами, опасливо посмотрел на Митроху. Тот не моргая глядел на него.

— Что с тобой?.. — прохрипел Яшка.

Митроха, вдруг быстро встав со стула, подскочил к окну.

— Товарищ начальник, смотрите, смотрите, вон они опять побежали.

— Не смотрел и смотреть не буду… — фыркнул Яшка рассерженно. Но потом вдруг в какой-то растерянности, тихо, чтобы тот не слыхал его шагов, подошел и, растопив пальцами изморозь на окне, прислонился носом к стеклу, широко раскрыв глаза.

Митроха, коснувшись Якова, вздрогнул.

— Начальник, это вы… — и опустившись на колени, положив подбородок на подоконник, он нервно произнес: — С завтрашнего дня я им, товарищ начальник, буду по нескольку вязанок дров под станционную лесенку подсовывать… Они их увидят и возьмут.

— Это все крохи… Чтобы их печи растопить, им нужны не вязанки, а вязанищи. Год им дрова вози и не навезешь. Я был у них не раз в домах.

— Ну и что, что крохи… — тихо сказал Митроха и с каким-то благоговением посмотрел в окно. — Да ведь и крохи это намного лучше, чем ничего.