— Ты что, пьяный?.. — вздрогнул Яшка.

Митроха помолчал. А затем вздохнул полной грудью.

— Да нет, товарищ начальник, трезвый. Второй месяц как ни в одном глазу. И все из-за «темноты», порой так продирает меня, что я ни есть, ни пить не могу.

— Тоска с тобой, ох и тоска… — покачал головой Яшка и нахмурился. Подойдя к зеркалу, Яшка посмотрел на себя. Высокий, стройный, тонкие усики, модная рубашка. Только вот почему-то все лицо у него бледное-бледное, а шея и руки красные-красные, точно он только что обварил их кипятком. Он нахмурил брови, оскалил зубы. И уже как-то обрадованно он подошел к Митрохе и похлопал того по плечу.

— Покорнейше, покорнейше благодарю за информацию… Так сказать, вовремя сообщил, лучшего и не придумаешь.

Но Митроха не слышал его.

Настроение у Яшки испортилось. Притворяться перед Митрохой балагуром ему не хотелось. Ибо тот лесник — работяга до мозга костей, не поймет его, интеллигента. Да и не любил вообще притворяться в жизни Яшка. Грусть так грусть, радость так радость, не все ли равно. Кто поймет Яшку? Кто посочувствует ему в его горе? Да никто. Разве что ветер, метель. Много всего лезло в эти минуты в Яшкину голову. Бездна, нескончаемый поток мыслей. И все о совести, о морали, о правде, честности. Ему даже показалось, что в конторку, в центре которой он стоял, набилось десятка два пенсионеров. И вот, прижав его к стене точно мышь, они пододвигают к нему железный умывальник, пододвигают к самому лицу и говорят, мол, умой ты, Яшка, как следует рожу, протри глаза и тогда, по-новому на нас посмотрев, истину постигнешь — мы не «темнота», а люди.

Вдруг что-то загрохотало. Яшка очнулся и посмотрел на Митроху. Тот, продолжая стоять на коленках, воскликнул:

— Убогие, видно. Никого, видно, нет у них.

И вздрагивая, Митроха с нежностью царапал наморозь на стекле.

«Бензопила упала…» — успокоился Яшка и, поспешно присев на стул, обхватил руками голову. «Но-шпу, что ли, выпить…» — и достав из потайного кармана три таблетки, он с жадностью проглотил их и с такой же жадностью осушил стакан воды.

Но как ни тер и ни закрывал глаза, «темнота» почему-то не уходила. Она стояла перед ним стеной, то приближаясь, то отступая назад. Прогнать пенсионеров он не мог, руки не поднимались да в гортани звуки почему-то застревали. И тогда казалось, что он не дышал, а хрипел, как хрипят в предсмертной судороге уходящие на вечный покой тяжелобольные.

— Застрадали мы их, заколебали… — продолжал со вздохами у окна шептать Митроха, прилипнув к стеклу с какой-то унизительно жалобной страстью. — Там дороги нет. Дорога чуть левее. А они побежали. Эй, братцы… Эй…

Яшка молчал. Злобными глазами он смотрел, как «темнота» упиралась десятками пальцев в его лоб, точно собиралась возродить в его мозгу какое-то необыкновенное и нужное ей биополе.

— Вот, вот, я так и знал, — шелестел Митроха. — Они полезли туда и чуть было не застряли. А тот, что с пустым рюкзаком, шапку потерял. Ох, Господи! Помилуй меня, раба грешного!..

Из темноты на Яшку смотрят глаза. Бутылочно-зеленые, карие, темно-синие, голубые, серо-голубые. «Хотят убить. Ну что ж, пускай убивают…» — и Яшка отворачивается к стене.

Холодно. Душно. И опять холодно. Яшке кажется, что бензопила глядит на него блестящими переливающимися глазами.

— А-а-а… — на всю комнату дико вскрикивает Яшка и выбегает из дома. Он несется вслед за «темнотой» к инспекторше Лильке на дачу. Ее дача находится от лесничества примерно в трех-четырех километрах.

— Успокой мою душу, инспекторша Лиля… Успокой, приголубь… — заглатывая открытым ртом морозный воздух, рыдая, вопит он и перепрыгивает через сугробы точно лось. «Темнота» сзади и впереди.

Митроха вначале от такого вот страшного Яшкиного крика поднял к потолку глаза. Но потом, тут же придя в себя, подбежал к дверному проему и, сложив у рта рупором ладошки, перекрикивая пургу, стал орать:

— Товарищ начальник, опомнитесь! Товарищ начальник!..

И кричал он так до тех пор, покудова не охрип. А когда охрип, то напряженно всмотрелся в снежную даль. Но он так ничего и не увидел.

— Ах, Боже мой, в такой мороз!.. — и, закрыв дверь, Митроха упал от усталости прямо тут же, на пол. Не особенно вежливо он обошелся с бензопилой — что есть мочи из последних сил оттолкнул ее от себя подальше. И живописно с присвистом захрапел, как давно уже не храпел. Во сне он изредка двигал носом, видно для того, чтобы разогнать со щек темный румянец. Но он не разгонялся от этого, а, наоборот, прибывал, постепенно охватывая и делая свекольными и лоб, и уши. Ибо жара в избушке была неимоверная. Так и проспал у двери Митроха до самого утра, пока его утром не разбудил ногой друг — лесник Халтуркин Иван.

Любимым словом Халтуркина Ивана было слово — халтура. Схалтурить, нахалтурить, нахалтуриться. А отличительной особенностью Митрохи было то, что иногда поутру, проснувшись, он забывал, что с ним происходило накануне. Нет, не твердолобым он был, а просто в голове что-то не так щелкало.

Так вот, открыв дверь избушки, Халтуркин Иван произнес:

— Э, да я вижу, вчерась ты неплохо нахалтурил.

Митроха разлепил веки, посмотрел на Халтуркина Ивана, и убедившись в том, что это не Яшка, быстренько встал. Митроха огляделся и спросил Ивана:

— Скажи, ты не знаешь, где начальник?

Тот заржал.

— Я ему про халтуру, а он мне про начальство; у тебя что, опять завихрение в мозгах? Я тебя спрашиваю, где ты столько успел вчерась нахалтуриться.

Когда они сели оба за стол, Митроха ответил ему:

— Извини, но я вчерась не халтурил.

— А что ж ты делал?.. — заржал опять Иван.

— Не помню… Вот тебе крест, не помню…

— Ох, и беда же мне с тобой, — вздохнул Иван и добавил: — Выходит, чтобы ты постоянно был нормальным, как все, тебе надо всю жизнь не спать… Чудак, тебя, может быть, кто-нибудь ограбил, а ты не помнишь. Как же так? Ну не может быть, чтобы ты ничего не схалтурил. Я схалтурил, а ты нет. Ну не может быть такого. Ну скажи, ну хоть что-нибудь скажи, где и как?

Митроха покачал головой. И вдруг глянул на Ивана. Халтуркин лесник, и ему, видно, не понять его. За «так» Иван ничего не делает, без рубля и шага не ступит. Если ему платят, он работает, а если не платят, не работает. Высокий, стройный, в подшитых белых валенках, в длинном полушубке и с каракулевой папахой на голове он больше походит на начальника, чем на лесника. На правой руке его сиял серебряный перстень. Сигареты он курил только с фильтром. Всех он называл халтурщиками, за исключением «темноты». Она почему-то его удивляла и даже трогала.

«Это надо же!.. — часто говорил Митрохе он. — Какие еще люди у нас есть совестливые! Кому скажешь, не поверят, засмеют. Словно они ни в чем и не нуждаются. Это надо же. Жить просто так. Без всякой халтуры. Право, не верится. Лично я так бы не смог. Жизнь — борьба. И в ней нужно только хапать и хапать. Если все хапают, почему бы и мне не хапать».

«Темноту» Иван называл грачами. Увидев ее, он божественно снимал с головы шапку и с волнением произносил:

— Никак, опять грачи полетели, — и вздыхал. — Эх, если бы я не халтурил, то я бы обязательно им помог. Ох и замучился я. Света белого не вижу. И столько мне заказов подхалтурить надавали, что не только за два, но и за три года мне их не переделать.

— То сдуру прешь, а то приутих, — глядя на Митроху, улыбнулся Иван и, сняв папаху, положил ее на стол. Лысина его заблестела. Длинные волосы около ушей он тут же расчесал гребенкой. Затем, посмотревшись в зеркало, которое висело напротив Яшкиного стола, достал мундштук, фирменную сигаретку и, закурив ее, стал пускать дым колечками.

— Страшно… «темнота» замучила… — с дрожью в голосе произнес наконец Митроха. Он еще хотел что-то сказать, но тут же захлебнулся, поперхнулся. А потом, вдруг жалко и пугливо заморгав, стал кашлять. А откашлявшись, с какой-то острой наивностью посмотрел на Ивана и, к удивлению того, повинно опустил голову.