Лучше бы она врезалась в косяк. Или косяк врезался в неё. Лучше бы ей никогда не встречать этого мальчика с глазами – «тюльпанами» прекрасного как сама любовь. Лучше бы ей не становиться врачом, а выучиться например, на менеджера по туризму. Лучше бы ей никогда не рождаться на этой планете под странным названием Земля, лучше бы…

Картина, представшая её взору, была сродни вот той самой гематоме, которую она увидела сегодня на животе этого юноши. Это было как нож в спину, как удар под дых, как огромный, шарообразный комок боли, повисший по центру пространства этой комнаты с бежевыми стенами.

Кирк целовал Александр в губы затяжным, сильным поцелуем. Парень не отвечал ему, но выражение его лица, его мимика говорили о привычности происходящего для него.

Девушка рванула с порога как пуля, под громкое:

– Жа-а-а-а-а-а-а-ак, – голосом Александра.

Почему с нами случается то, а не иное? Почему именно с нами? И почему случается?

Кто запускает механизм, даёт отмашку шахматным флажком, нажимает курок стартового пистолета, заводит механического зайца, врубает тот самый «тумблер» рассвета и даёт начало новому дню, чтобы кто-то вышел рано из своей квартиры, дома или комнаты в общежитии и встретился нам сегодня в метро или на заправке? И почему он встречается нам утром на заправке, а не на светофоре, допустим, или не в кафе за ланчем? И есть ли разница?

И как так получается, что одного человека, который встретился нам в кафе за ланчем, мы удостаиваем лишь взглядом, а на другом женимся или выходим за него замуж? Но самое занятное в том, что задумываемся мы над всем этим только после того, как случается нечто экстраординарное, необычное. И даже не совсем важно: плохое или хорошее, просто необычное. Но ведь череда обыденностей и повседневностей тоже где-то начинается, их тоже кто-то запускает. Только нас это мало интересует, потому как будничность проходит почти мимо нас без видимых последствий, незаметно.

А вот то, что проходит сквозь человека, то вваливаясь в него нежданными гостями, проталкивается внутрь эдакой толпой первых покупателей нового айфона, вовсю работающих локтями, или же прокрадывается, просачивается хитрым шпионом, а потом взрывается внутри атомными взрывами или новогодними салютами с последствиями различной степени созидательности или разрушительности, то просто, особо не церемонясь, пронизывает человека насквозь или проносится по нему грузовыми железнодорожными составами, он тут же начинает анализировать и препарировать. И зачастую приходит к выводу, что истоки, «спусковые механизмы», причины у форс-мажора и у рутины практически одни и те же.

Обо всём об этом Жаклин уже задумывалась. И не раз. Оставшись в девять лет без родителей и мыкаясь с дядюшкой по планете в составе различных экспедиций, девушка была доподлинно осведомлена о тщетности поисков ответов на все эти и аналогичные им вопросы, решив больше не ломать голову над подобной философией, а причины, механизмы, «тумблеры» и «стартовые пистолеты» искать в себе.

И она уйдёт в себя. Вся. Но только чуть позже.

А сейчас доктор Рочестер просто шла по коридору, автоматически выбирая дорогу. Она даже не бежала. Жаклин сразу же оставила эту мысль, ибо передвигаться со скоростью звука, предпочтительной для неё в данную минуту, всё равно не получится, так какая разница, насколько быстро удаляться от палаты четыреста тридцать один на четвёртом этаже. На секунды быстрее, на минуты медленней – без разницы.

Думать девушка не могла. Ей мешали стоявшие перед глазами губы Кирка, целующие её Алекса.

Но и обижаться она не спешила, понимая, что обидеться всегда успеет и обязательно это сделает. Потом. А сейчас, в данную минуту, вкупе с всепоглощающей злостью на всё и вся без разбора, сквозь агрессию и раздражение присутствием, да и вообще существованием Кирка, ею овладело ещё и огромное, мощное чувство удивления.

Жаклин была поражена, сбита с толку, ошеломлена, изумлена, её застали врасплох.

«Что это было… а? Ничего не понимаю, как же так? Кто они друг другу? И насколько давно? А кто им я тогда? Кто я для Алекса?» – вопросы в её голове «надувались» полусферами пузырей на лужах во время дождя и так же быстро «лопались». Девушка понимала, что ей ещё предстоит многое переосмыслить, «перекрасить» в другие цвета, обязательно поговорить с юношей и только потом выработать ко всему этому своё отношение, а в соответствии с ним – и дальнейшую манеру поведения.

Жаклин на бегу – а доктор Рочестер, оказывается, всё-таки бежала – вдруг остановилась как вкопанная на последней ступеньке лестницы перед дверью на первый этаж.

«Поговорить с Алексом? – удивилась она опять, но теперь уже самой себе. – Я уже собираюсь с ним разговаривать? То есть как это? Я его не обвиняю?! – завопили её мозги. – Да. Точно. Я его уже не обвиняю, – ответила она сама себе, очень стараясь, чтобы до неё дошла её же собственная мысль. – Я, что, вот так вот его прощу? Вот так вот просто, да? – девушка часто-часто заморгала. – Нет, не прощу. Уже простила. Я его уже простила. Чёрт! Чёрт! Чёрт! – она три раза дёрнула в воздухе сжатым кулачком. – Чёрт бы его подрал! Этого не может быть! Я не могу его любить так! До такой степени! – сейчас Жаклин напоминала самой себе строительную рулетку: держа перед глазами картинку губ Кирка, она довольно легко раскручивала или накручивала себя, из глубин нутра вытаскивая злость и агрессию, но, как только это воспоминание сменялось на любимое родное лицо, р-р-р-раз – и всё вышеперечисленное, как полотно рулетки – пружиной, моментально сворачивалось обратно в «корпус». – Но это же неправильно. Так не должно быть. Это уродливые отношения, – медленно покачала она головой от бессилия перед самой собой, перед своим чувством к этому пареньку. – Хотя… о чем это я. Как будто для меня это новость», – и доктор Рочестер резко рванула дверь на себя, вышла с лестничной клетки и, очутившись в коридоре первого этажа, повернула в сторону приёмного покоя.

Жаклин всё делала автоматически: зашла, поздоровалась, отдала документы, обсудила с Говардом Вилсоном – тоже врачом приёмного покоя, дежурившим сегодня – закрытие на неделю дневной лаборатории, а значит, увеличение сроков обработки анализов до неопределённых временных рамок, и отправилась в туалет с дурацким желанием не только оттянуть время возвращения в свой кабинет, немного побыть одной и, что называется, прийти в себя, но ещё и хоть где-нибудь найти себе нормальные мысли.

«А не то, что у меня сейчас в голове», – досадовала она сама на себя, но тут же улыбнулась, потому как, прежде чем войти в туалет, открыла дверь и заглянула внутрь-не тут ли спрятались её нормальные мысли, хоть и понимала, что ведёт себя как ненормальная. Но туалет был пуст, и, войдя и закрыв за собой дверь, Жаклин наконец-то осталась одна.

Девушка застыла посреди комнаты и долго стояла, не решаясь посмотреть в зеркало, висевшее над умывальником справа на стене. А когда всё-таки повернула голову к своему отражению, то ничего нового не увидела. Никаких рогов или носа крючком, никаких выехавших из-под врачебной шапочки ушей – никаких изменений. Всё та же Жаклин, всё те же усталые глаза, всё то же самое привычное овальное лицо и пухлые губы.

«Жаклин – Жаклин, и во что же ты вляпалась? – задала она вопрос своему отражению. – И что с тобой теперь будет?» Но конец вопроса заглушили вопли её внутреннего голоса: – «Дура, – он, как всегда, не сильно церемонился со своей хозяйкой. – Ты лучше вспомни, что с тобой было! И не ной!»

– Точно! – отвернувшись от зеркала, вскинула она подбородок и сложила губки бантиком. – И если хорошее было, то значит, оно ещё будет, – и, развернувшись, вышла.

Перед кабинетом её ждала Мери с белым халатом в руках и озадаченным выражением на лице. Как это ни странно, но Жаклин, наверное, ни разу в жизни так не радовалась своей золовке, как в этот момент. Один лишь вид этой строгой женщины, которая легко могла бы олицетворять собой ту самую «добрую старую Англию», немного успокоил её невестку.