Смерть – это завершение жизни, а непоправимость и необратимость делает её чудовищно результативным в плане рефлексии. Когда для кого-то в одночасье теряют актуальность, как цель, так и средство, ошибки и правильные поступки, многое ставится под вопрос, со многого вопросы снимаются, ты тоже начинаешь примерять ситуацию на себя. Даже если очень смущает цена вопроса.

Поэтому ничего удивительного, что Жак в голову стали приходить плохие мысли – то самое, знаменитое «Mеmento mori».

«А я ведь тоже могу умереть. Завтра меня может сбить машина. Или послезавтра. А у Алекса на следующей неделе может обнаружиться… даже мысленно не буду произносить названий».

После подобного рода допущений ей уже не казалась такой уж чудовищной и непреодолимой их разница в возрасте. Сейчас для неё это показалось как… «пыль дорог». Но этого мало, теперь девушка уже не сомневалась, что всё сделала правильно, вспоминая свои попытки стать ближе к человеку, которого полюбила с первого взгляда, а значит, просто так, ни за что, ведь всем известно, что именно любовь с первого взгляда является безусловной, как любовь детей и животных.

Пусть даже сейчас он где-то с этой Анной или еще с кем-то, но это уже его, Александра, выбор, его право, а со своей стороны она всё делала правильно, как ей казалось теперь.

Конечно же, Жак и сейчас продолжала сомневаться, что вообще когда-нибудь сможет быть вместе с ним, сумеет наложить одна на другую их линии жизни.

«Если наши дороги и пройдут где-то рядом, то как встречные на шоссе, разделённые двойной сплошной. Ему ещё учиться и взрослеть, набираться ума, а мне уже пора жить здесь и сейчас».

Но всё-таки отсюда, с самой окраины страны, Жаклин полностью внутренне согласилась со своими попытками связать судьбу с этим парнем и видела в этом гораздо больше смысла и созидания, чем в желании забыть его. Последнее ей теперь казалось разрушительным и противоестественным. А еще, плюс ко всему, имея перед собой теперешний пример Мери, да и Чарльза тоже, девушка подумала, что не исключено, что когда-нибудь её жизнь станет правильной только благодаря этим, с первого взгляда неправильным, поступкам.

Что же касательно её семьи с мужем, то вот тут-то, даже при взгляде со стороны, мысли и ощущения миссис Рочестер не сдвинулись ни на йоту. И дело состояло даже не в том, что этот мужчина стал для неё теперь посторонним и чужим, совсем нет. Он ей как-то в один момент сделался незнакомым, неузнаваемым и, что самое главное, абсолютно неинтересным. Ей подвернулась хорошая возможность сблизиться с супругом вокруг такого горя, но Жаклин её не использовала и даже не собиралась – она теперь не видела в этом никакого смысла, признавшись самой себе, что понимает Чарльза, знает, каково ему сейчас, но сочувствует ему ничуть не более чем любому другому человеку, потерявшему мать. И сколько не искала в себе чего-то большее, не находила.

Включив свой телефон в воскресенье днём, чтобы позвонить на работу в хирургию и узнать, как прошла операция у больного с инфарктом селезёнки, которого доктор Рочестер принимала неделю назад, и переведён ли он из реанимации в общую палату, она увидела два вызова от Сесилии, один – с незнакомого номера, еще один – от Кайры Олдансен – жены друга Чарльза, и четыре вызова от Александра: три – датировались вечером субботы с разницей в две-три минуты, и один – часов в двенадцать ночи того же дня. Девушка жутко обрадовалась последним четырём и… разволновалась.

Вернулись они с мужем в Оксфорд только в понедельник. Если по дороге туда Чарльз был молчалив и взволнован, то обратно выглядел усталым, подавленным и отрешенным.

Войдя в квартиру, Жаклин первым делом позвонила Сесилии и попросила привезти ей Сулу. Подруга приехала где-то через час, выпустила из своей машины радостную от возвращения домой и встречи с хозяевами Суламиту и, немного поговорив с Жаклин о последних новостях с работы, отбыла восвояси.

Чарльз, побродив по квартире из угла в угол, постояв у окна и поперекладывав вещи с места на место, изъявил желание пойти пройтись с собакой, а Жаклин, воспользовавшись уединением, решила позвонить Алексу.

Было где-то четыре часа пополудни, девушка понятия не имела, где сейчас может находиться её любимый студент: вероятней всего, на занятиях или тренировках, но вполне возможно, что и с Анной, или какой-нибудь другой девицей, или с друзьями в кафе.

Но Александр, отозвавшийся после четвёртого гудка, оказался у себя в общежитии.

– Алло… – ответил он таким голосом, будто Жак дозвонилась к нему на тот свет.

– Алло, Александр, привет, это Жаклин, – виновато-торопливо взяла словесный спринт Жак, но тут до неё дошло, что с голосом парня что-то не так: – Алло, Алекс, ты меня слышишь?

– Да… – и на этот раз жизни в голосе юноши не прибавилось.

– Что у тебя с голосом? Ты где вообще? Ты хорошо себя чувствуешь?

В телефоне повисла пауза на фоне какого-то копошения и кряхтения.

– Я у себя… болею, – исчерпывающе объяснил студент, и Жаклин поняла, что он мало говорит, чтобы не скатиться на хрип.

– Ты болен? – она вмиг забыла себя, Чарльза, его горе, Сулу, дядюшку и весь остальной мир в придачу. – Что с тобой? Я могу чем-то помочь?

Опять копошение, а потом и вообще – тишина.

– Алло, Александр! – не выдержала звонившая. – Я хочу тебе помочь, ты меня слышишь?

– Нет… – устало сказал больной прямо у самого её уха уже более здоровым голосом, – не слышу… и мне… не поможешь, – побаловал он её подробностями.

– Что? Ты о чем? Чем ты болен?

– Пока, Жаклин, – сказал Александр и отключился.

– Александр! – крикнула в глухой телефон девушка. – Да что же это такое… – она опять набрала номер парня. После третьего гудка вызов оборвали.

С лицом измученным и серым

На белой смятой простыне,

Как жертва бешеной холеры,

Лежит коленками к стене.

Протяжно стонет как при родах,

Трясётся градусник в руках,

Вся скорбь еврейского народа

Застыла в суженных зрачках.

По волевому подбородку

Струится пенная слюна,

Он шепчет жалобно и робко:

«Как ты с детьми теперь одна?»

В квартире стихли разговоры,

Ночник горит едва-едва,

Темно… опущены все шторы.

У мужа тридцать семь и два.

Мария Рубина.

– Так. – Уперла руки в боки Жаклин. – И почему с ним всегда всё так сложно?! Но ты не на ту напал, МакЛарен, – проговорила доктор Рочестер и буквально вся похолодела: – «Неужели я накаркала своими плохими мыслями в Хэлстоне о его болезни?» – и тут же принялась лихорадочно листать контакты в телефоне и, найдя то, что нужно, нажала вызов.

Ей ответили через пару гудков.

– Алло.

– Алло, Эшли, привет, это Жаклин. Как у вас дела, как там дядюшка?

– Привет, Жак, рада тебя слышать. У нас всё нормально – Лам сегодня целый день в университете со студентами, я – на работе – мы в порядке, дорогая. А вы там как?

– У нас тут кое-что произошло, но сейчас не об этом. Я звоню по другому поводу – ты не могла бы дать мне номер Дженни? Он мне очень нужен. У меня к ней дело.

– Да, конечно, могу скинуть её номер, если он тебе необходим. Не думаю, что Дженн будет против. А что случилось? Может, я смогу чем-то помочь?

– Д-д-д-да… так-то ничего не случилось, – начала с сомнением Жак, – просто я тут позвонила Алексу, а он, оказывается, болеет, и то, как он говорил и что сказал, заставило меня забеспокоиться. Он отказался от моей помощи врача и заявил… что-то там… что ему уже не поможешь. Я ничего не поняла и хочу его проведать и осмотреть, узнать, что с ним конкретно и насколько это серьёзно. Поэтому мне нужен номер его комнаты в общежитии.

– А-ха-ха… – засмеялась в трубку Эшли, – я-я-я-ясно… – протянула она.