Глава 24

Макс

Дом Тома — это чёртов бардак. Повсюду бумаги, пустые банки из-под пива, разбросанные по всему полу. Мошки роятся над переполненным мусорным ведром, а в углу куча собачьего дерьма, с жужжащими над ней мухами. Месяцы этого дерьма и, наконец, в моём распоряжении есть имена.

Я тщательно просматриваю бумаги, исписанные корявым почерком. Ведение отчетности важно на этой стадии работы по одной причине: прикрыть свою задницу. Ты ничего не вносишь в компьютер и не оставляешь слишком много информации на одном листе бумаги.

Под одной из куч — покрытая плесенью бумажная тарелка. Я стучу ею об пол и продолжаю копаться, наконец, нахожу один из трёх блокнотов, который я ищу. Я бегло просматриваю список имён и рядом с каждым именем человека — число. Мои ладони липкие от пота. Я засовываю блокнот под руку и продолжаю сбрасывать хлам на пол. Ещё один блокнот лежит на самом дне. В этом просто числа с именами в стороне. У меня дрожит рука, когда я перелистываю вторую страницу, третью, четвертую. Сто сорок пять имен. Сто сорок пять женщин. Похищенных. Сломленных. Проданных. Напротив числа 145 — имя Авы. Я переворачиваю страницу и быстро пробегаю глазами вниз, пока не нахожу имя сестры. Лила — под номером 118. Я беру другой блокнот из-под руки, проводя пальцем вниз, пульс стучит по вискам, когда я читаю имя человека, купившего мою сестру: Эндрю Биддл.

Мой рот наполняется слюной, и я сглатываю. По моим венам медленным жаром растекается ярость.

Имя.

Теперь всё кажется таким простым, но месяцами никому не было дела. Никто её не искал, потому что для общества она была никчёмной. Проститутка, наркоманка, но для меня она была родной кровью. Моей сестрой. Моей единственной, чёрт побери, семьёй, и для меня, неважно, насколько она облажалась, она что-то значила. А этот ублюдок заплатил мизерную сумму, чтобы иметь её и ещё Бог знает, что с ней делать.

Я кладу блокноты на стол и достаю телефон из заднего кармана. С помощью быстрого поиска, который у меня под рукой, и я нахожу адрес Эндрю Биддла, и что самое противное, он живёт всего в двадцати милях от этого самого места. В груди всё сжимается. Кровь бросается по ярёмной вене. Схватив блокноты, я поворачиваюсь и в гневе вылетаю из дома. Злой, что её забрали, в ярости, что всё это время она была так близко. Дверь с шумом закрывается за мной. Я ускоряю шаг, когда подскакиваю к машине и к тому времени, как оказываюсь за рулём, я буквально могу видеть, как стучит мой пульс. С каждым ударом сердца сознание затуманивается.

Спустя несколько секунд его адрес вбит в мой GPS-навигатор. Я закрываю глаза и ударяюсь затылком о кожаное сиденье, сделав несколько глубоких вздохов, что несколько успокаивает мои нервы. Шины скрипят по подъездной дороге, покрытой гравием, когда я отъезжаю от дерьмового дома Тома. Я наблюдаю за маленькой голубой стрелкой на экране навигатора, которая перемещается всё ближе и ближе к тому месту, где находится Лила. Вот моя единственная цель. Найти Лилу — вот как я оправдывал каждый грёбаный проступок, который я совершил, изо дня в день последние полгода. И вот тебе, мое решение. Я найду человека, который её купил. Я найду её, и я сдам этих сукиных сынов полиции, а Аву… Аву… В панике у меня сжимается горло, что я буду с ней делать?

Я заберу её с собой. Разве это неправильно? Будет ли неправильно с моей стороны взять её с собой? У меня к ней чувства — мне с ней комфортно, чего я не никогда не испытывал, что-то настолько правильное и естественное. И я боюсь, что, если я на самом деле позволю себе увидеть это, окажется, что я влюблён в неё или что я чертовски абсолютно сошел с ума.

Нажав педаль газа до упора, я еду с открытыми окнами по старой сельской дороге. И десять минут спустя я въезжаю на длинную, извилистую подъездную дорожку. Дом большой, в викторианском стиле с Астон Мартин, припаркованным перед впечатляющей ландшафтной архитектурой. В доме, должно быть, по крайней мере, сорок окон и только в одном горит свет.

Я хватаю револьвер из бардачка и выхожу из машины, осторожно и тихо закрыв дверь. Сердце колотится о грудную клетку, когда я борюсь с мыслью, что я собираюсь сделать. Я не собираюсь никого убивать. Эта мысль, что я собираюсь её спасти, заставляет меня нервничать, а что если я облажаюсь? У меня нет плана и, хотя поэтому мне следует быть осторожным, я не осторожничаю. Иногда гнев и месть работают лучше, чем любой рациональный план, который, если надеяться, когда-либо сработает.

Я стою близко к подстриженным кустам, расположенным в линию перед домом, затем тихо на цыпочках поднимаюсь по каменным ступенькам к витражной стеклянной двери. Дверь не двигается с места, когда я тяну за ручку. Выдохнув, я запускаю руку в волосы, и ищу что-нибудь, чем можно разбить стеклянную дверь. Рядом с входом стоит большая цементная кадка с увядающим лавровым деревом. Вокруг ствола разбросана галька, и там торчит как больной большой палец пластиковый камень, под которым прячут ключи. Я не могу сдержать ухмылку, когда беру из-под него ключ и бросаю его назад в кадку. Тихий щелчок замка — и дверь тихо распахивается в большой мраморный холл с огромным пианино у основания винтовой лестницы.

Здесь жутко тихо, и хотя я стараюсь быть осторожным, стук каблуков ботинок эхом разносится по наклонному потолку. Я взвожу курок. Щелчок раздается в комнате, звук вызывает жалкую ухмылку, которая кривит мои губы. Было много людей, чьи жизни я мечтал забрать, но этот безликий человек — я мечтал отнять у него жизнь, затем жизнь Эрла в течение слишком многих ночей. Я хочу этого. Мне нужно это, как нужен грёбаный воздух, которым я дышу. Возмездие.

Как только я взобрался по лестнице, я направляюсь к боковой стороне дома, где я видел свет в окне. Я поворачиваю направо и очень медленно двигаюсь по длинному коридору мимо одной комнаты за другой, и в самом конце я вижу потрескавшуюся дверь, из которой в коридор льётся свет. В коридоре слышится глубокое всхлипывание, сопровождаемое взывающим к Богу мужским голосом. Я останавливаюсь прямо у двери и прижимаюсь спиной к стене, с поднятым пистолетом.

— Почему? — кричит он. — Я любил тебя. Я любил тебя!

Я делаю шаг в сторону немного ближе к дверному проёму. Сквозь щель в двери я могу различить только большую кровать с балдахином, покрытую толстыми покрывалами, и там, у кровати на коленях стоит тот ублюдок, который имел мою сестру последние семь месяцев. У меня дрожат руки, палец дергает спусковой крючок. Я смотрю, как он протягивает руку и берёт чью-то руку в свою, нежно целуя её тыльную сторону.

— Я любил тебя… — снова говорит он, качая головой и плача.

Пот каплями течёт по линии брови, и я изо всех сил стараюсь выровнять дыхание. Я хочу жестоко убить его. Я хочу распять его.

Он снова водит носом по её руке, и именно тогда я замечаю, что что-то не так. Вдруг ярость, нарастающая в моей груди, исчезает, её быстро сменяют страх и мрачное предчувствие. Я пинком открываю дверь, и мужчина подскакивает, его налитые кровью глаза бросают взгляд на меня и на поднятый пистолет. Он выглядит разбитым, в отчаянии, и вместо того, чтобы среагировать, он просто снова обращает своё внимание к кровати, поднимая бледную руку к своему лицу и потирая щеку пальцами. Мой взгляд перемещается к кровати. Колени вот-вот подогнуться. Сердце пропускает несколько ударов, прежде чем пуститься во все тяжкие.

Лила лежит посредине кровати. Половина её черепа снесена, кровь и мозги разбрызганы по белым льняным простыням и деревянной спинке кровати. Всё это время она была так близко, а я пришел слишком поздно, возможно, опоздав лишь на какой-то грёбаный час. Один долбаный час.

Я хочу развалиться на куски, упасть на колени и закричать, но нет. Вместо этого я продолжаю, уставившись смотреть на безжизненное тело моей маленькой сестры, слёзы застилают глаза, когда я поднимаю пистолет и прижимаю его к виску мужчины. Он не двигается и не издаёт ни звука, а я ничего не говорю, просто нажимаю на курок. Громкий выстрел нарушает тишину, затем следует чёткий тяжёлый удар, когда его тело ударяется о твёрдый деревянный пол. Закрыв глаза и сделав вдох, я резко опускаю подбородок к груди.

— Прости, Лила, — я едва могу подобрать слова, когда открываю глаза и перешагиваю через его тело к краю кровати. Я хватаю её за руку. И понимаю, что она всё ещё тёплая, от этого в животе всё переворачивается, и я сдерживаю рыдание. В другой её руке всё ещё зажат пистолет сорок пятого калибра.

Лилу забрали, да. Её забрали с улицы и лишили её той немногой сущности, которая у неё была. Продали этому человеку, который, как кажется, действительно любил её. Пальцы девушки украшают кольца с большими бриллиантами, на её шее в крови висит ожерелье от Тиффани. Эта жизнь — похожа на ту, которую любая девушка с радостью приняла бы, особенно та, которая потеряла всё, которую вынудили прийти к чёртовым мужикам, чтобы купить дозу. Все же, Лила выбрала самоубийство. Она была узником наркотиков и улиц и всё равно у неё оставалась воля к жизни, но здесь, окруженная всем этим, она выбрала покончить с жизнью.

И почему?

Потому что любовь — это не то, что можно подделать. Это не то, чем следует манипулировать. И заставлять верить, что ты любишь кого-то, кого не любишь, я думаю, этого достаточно, чтобы любого свести с ума. Не знаю, как долго я стою здесь, держа её руку и плача, пытаясь понять, что я подвел её. Но, в конце концов, я отпускаю руку Лилы, которая падает на кровать, и ухожу, молча возвращаясь на машине домой.

Я не подведу Аву.