— Есть такой танец — «дирижабль»…

— Ну, а еще?

— Трепак, — тихо сказал я.

— Тут шутить не приходится, товарищ учащийся. Попоете «Светит месяц», попрыгаете, споете «В лесу родилась елочка».

— Но ведь вы против елки, — сказал Герке, — зачем же про нее петь?

— Петь можно. Вот… Так что насчет танцев, товарищи, поосторожнее. У нас тут, товарищи, не балетная школа, никаких Люком и Шавровых у нас нет, и можно спокойно попеть песни, пускай дети слегка попрыгают и разойдутся. Теперь, что это за буфет вы намечаете?

— Лимонад, если удастся достать, какие-нибудь бутерброды, яблоки.

— Это возможно. Только чтобы не было пива.

— Чтобы?!

— Ну, ясно. И вот, чтобы не забыть: о каких забавных плакатах вы тут упоминали?

— Ну, например: «Сегодня нет места скуке», — сказал Георг.

— Как это понимать? А вчера, значит, было место? Где это у нас такое место?

— Вы что, шуток не понимаете? — вскипел Георг.

— Я-то понимаю, а вот вы понимаете или нет? Получается, что только на этом мероприятии нет скуки, а везде в наши дни скука. Так? Не нужно вывешивать никаких плакатов. В крайнем случае напишите лозунг: «Да здравствует Новый год!» И хватит. А так — мероприятие хорошее. Пожелаю вам, товарищи, успеха.

— Большое спасибо, — сказал Герке.

Представитель собрался уходить.

— Вы бы все-таки снимали шляпу, входя в помещение, — сказал Георг. — Мы ведь здесь ребят воспитываем.

— Холодно здесь у вас.

— А вы бы на отопление школы обратили внимание, — заметил Герке.

— Мне пора, — сказал представитель и быстро ретировался.

— Что же будем делать? — посмотрел на Герке Георг.

— Будем делать елку, будем устраивать танцы и вешать веселые плакаты, — сказал Герке. Он был смелый человек. — Но фокстрот не нужен, — сказал он на всякий случай.

Сегодня, в 1976 году, я вспоминаю этот разговор в учительской, вижу новогодние елки, не вызывающие решительно ни у кого никаких сомнений, смотрю на ребят, весело танцующих фокстрот, чарльстон, вальс-бостон, танго и (страшно подумать!) — шейк. А на днях я даже видел на одном школьном вечере — сам представитель отдела народного образования танцевал бразильскую самбу.

И очень неплохо.

Первой встречала нас утром в школе нянечка Елизавета. Это была маленькая, худенькая, средних лет (ей было лет сорок) уютная женщина, с мелкими чертами лица, маленьким носом пуговкой и с постоянной улыбкой, при которой губы образовывали лежащую луну. У нее были почему-то казавшиеся бесцветными травянистые глаза и такие же бесцветные, еле видимые брови. Она была добрая и приветливая. Всегда со всеми здоровалась, бесшумно скользила между вешалками, охотно помогала расстегивать пальто и шубы, разматывала шарфы и следила, чтобы мы аккуратно укладывали в мешочки галоши. У нее был мягкий ласковый голос и быстрые, ловкие морщинистые руки.

Кто-то, кажется Коля Гурьев, назвал ее Моной Лизой, и с тех пор все стали ее так называть.

Нянечка никогда не слышала о гениальном портрете кисти Леонардо да Винчи, но ей нравилось быть Моной Лизой, и улыбка Джоконды никогда ее не покидала.

Она заботливо проследила, чтобы мы не забыли надеть кашне и шарфы, чтобы опустили уши на зимних шапках, и мы покинули раздевалку, построились в пары и, предводительствуемые Елизаветой Петровной, отправились на трамвайную остановку, чтобы ехать на прогулку в Летний сад.

Мы очень любили Летний сад — конечно, в летнее время, а вернее весной, когда не были забиты досками знаменитые мраморные статуи, когда по узкому каналу и по пруду парка скользили четыре скучающих лебедя, когда в куче песка возле памятника дедушке Крылову можно было играть в пирожные, которые начисто исчезли тогда в магазинах, а если и появлялись, то стоили столько, что о них можно было только думать. Но в формочки играли в основном девочки, а мы мальчишки, играли, конечно, в войну.

В саду было много снега, стояли сугробы, и был чудесный подручный материал для снарядов. Девчонки обошлись без песка и делали пирожные из снега, Зоя Тереховко и Нюра Цыкина гуляли с Елизаветой Петровной по снежным аллеям, а мы, конечно, затеяли игру в войну.

Кто будет красными, а кто белыми?

Естественно, белыми быть никто не хотел. И уж конечно каждый хотел быть Буденным.

Ясно, что им стал Герман Штейдинг. Он был самый сильный и самый храбрый из нас. Но кто же будет командовать белыми?

Предложили Шурке Навяжскому, но он наотрез отказался.

— С какой стати? — сказал он. — Что, мне больше делать нечего?

Его уговорил Женька Данюшевский:

— Если будешь белогвардейцем, я тебе подарю почти целый электрический звонок. Он работает от сухого элемента. Элемента, правда, нет, но мы его с тобой сделаем. У меня есть банка и все, что нужно. Звонок, правда, без колпачка, но колпачок я достану у Финкельштейна за петровскую монету, которую мне обещал Тузка Сперанский.

Шурка согласился и возглавил белую армию.

Это был февраль 1921 года, нам было в среднем по одиннадцать лет, и мы жили сводками с фронтов гражданской войны. Имена Фрунзе, Ворошилова, Буденного, Чапаева не сходили с наших уст, отцы многих из нас были на фронте, и война плотно вошла в нашу жизнь. Игра в войну успешно заменила казаки-разбойники.

Штаб красных обосновался у домика Петра Первого.

Здесь готовились к операции Бобка Рабинович, Герман Штейдинг, Юрка Чиркин, Ленька Селиванов, Женька Данюшевский и я. А белые — Шурка Навяжский, Толя Цыкин, Монька Школьник, Олег Яковлев, Никса Бостриков и Юрка Денисов — скопились за статуей богини плодородия и готовили снежки для психической атаки.

— Семен Михайлович! — обратился Селиванов к Штейдингу. — Моя разведка установила, что беляки готовятся к наступлению в районе статуи Дианы и бюста неизвестного в шлеме.

— По коням! — закричал Штейдинг, и мы все поскакали по аллее, наводя страх на гуляющих старушек с колясками.

Нас встретили градом липких снежков. Снежки попадали нам в нос и в глаза, за шиворот и в лоб, но мы скакали сквозь этот град, лепили на ходу снежки и забрасывали ими противника.

Белые укрылись за высоким снежным сугробом, и мы полезли на этот сугроб, увязая в снегу, теряя в нем галоши. Я промочил насквозь ноги, но, ни о чем не думая и забыв указания мамы, чтобы я, если промочу ноги, не приходил домой, рвался в бой.

Герман сбил шапку с генерала — Навяжского, и мы погнали белых к огромной каменной вазе в конце парка, возле которой стояла испуганная Елизавета Петровна и кричала:

— Прекратите эту сумасшедшую игру! Вы разогнали всех гуляющих. Поляков, ты попал своим снежком в маленького ребенка в коляске. Вас не будут пускать в сад… Вот уже сюда бегут все родители…

Пришлось приостановить военные действия. Тем более что надо было возвращаться в школу. Впереди было еще два урока — история и рисование.

Мы сели в трамвай и поехали в школу.

В раздевалке нас встретила, как всегда, Мона Лиза, но возле нее находился симпатичный дяденька с усами. Он был в солдатской шинели и в папахе. Это нас потрясло. Кто такой? Откуда? Почему у нас в школе?

— Познакомьтесь, ребята, это мой жених Андрей Гаврилович, — сказала, смущаясь, нянечка. — Приехал на побывку с фронта.

— Федорчук! Рядовой боец Конармии Семена Михайловича Буденного, — отрапортовал военный.

Мы все раскрыли рты. Настоящий, живой боец буденновских войск!

— запел Селиванов, и мы все подхватили.

— хрипло запел жених.

— Что здесь такое происходит? — спросил вошедший в раздевалку Александр Августович. — Разве у вас сейчас урок пения?