— У нас встреча с героем гражданской войны, представителем Конной армии, женихом тети Лизы, — заявил Навяжский.

Жених скинул с плеч шинель, и у него на гимнастерке сверкнул орден боевого Красного Знамени. Жених опустил глаза, а Мона Лиза выдала такую улыбку Джоконды, что улыбнулся даже Александр Августович. Улыбнулся и сказал:

— Тогда прошу вас, дорогой товарищ, пожаловать к нам на урок истории. Вы расскажете нам о штурме Перекопа в ночь с седьмого на восьмое ноября прошлого года.

— Есть рассказать о штурме Перекопа, — отрапортовал жених. — Даешь Крым!

— Прошу вас с нами в класс. И вас, Елизавета Васильевна, тоже. Посидите у нас на уроке, послушайте…

— А как же гардероб? — заволновалась Мона Лиза.

— Запрете на время двери.

Раскрасневшаяся от волнения нянечка схватила ключ, но никак не могла попасть им в скважину. Ей помог Штейдинг, и мы все тихо пошли по лестнице в класс.

Впереди шли жених Федорчук, Мона Лиза и заведующий школой. За ними Елизавета Петровна, а за ней мы. Мы шли четко, в ногу, как в строю.

Шутка ли! Участник боев с генералом Врангелем, буденовец и вдобавок жених нашей нянечки!

Это был исключительный урок. Товарищ Федорчук, поскрипывая кирзовыми сапогами, ходил большими армейскими шагами по классу и говорил про Сиваш, про плоты и пулеметы, про ветер, который валил с ног и не смог свалить Красную Армию.

Александр Августович говорил свое «правильно».

Нянечка Лизавета слушала как завороженная и сияла так, что в классе было светло, как в зале на торжественном вечере.

А мы… Что говорить о нас? Это был чудесный урок!

Прошло сорок четыре года. В мае 1965 года на праздновании двадцатилетия Победы над фашистской Германией я встретился с маршалом Буденным. Мы много говорили о Южном фронте, на котором мы часто виделись, и вдруг я вспомнил эту школьную историю с Федорчуком и рассказал о ней Семену Михайловичу.

— Фамилию, пожалуй, не помню, — сказал он, пряча в усы улыбку, — но одно могу сказать — из бойцов Конармии могли выйти замечательные преподаватели истории.

И двое, стоящие в паре — мальчик и девочка — в конце выстроившейся колонны, бегут и пытаются соединиться, взявшись за руки, а сорвавшийся из первого ряда колонны декламировавший стихи игрок бежит, чтобы «запятнать» кого-либо из этой пары до того, как они соединятся. Таковы правила игры.

Я стоял в паре с Ирой Дружининой. А Шурка Навяжский нас ловил. Но это ему не удавалось. Мы пробегали метров пятьдесят и хватались за руки. И так было всю игру. Мы бегали раз десять, нас ловили и не могли поймать, а мы хватались за руки и, довольные, запыхавшиеся, возвращались в колонну.

— Их и не разлучить, — сказал Толя Цыкин.

И нас кто-то даже прозвал «неразлучниками».

Ира была, по мнению всех, очень красивая девочка.

У нее были голубовато-серые глаза, удивительно красивые соломенные волосы, она была хорошо сложена и умела кокетливо улыбаться. Но на меня это не действовало. Я относился к ней, как ко всем другим. Однако «Золотые ворота» почему-то нас сблизили, я явно пересмотрел свое отношение к ней. Я стал чаще подходить к ней, разговаривать с ней, несколько раз провожал ее домой и даже нес ее сумку.

Это вызвало разговоры. Леля Ершова сказала Насте Федоровой, что у Полякова с Дружининой роман. И новость быстро разнеслась по классу. Но романа никакого не было и в помине. Хотя что-то все-таки было. Хотя я уверен, что ничего не было. Но я почему-то начал смущаться при встречах с Ирой, а она часто отводила глаза в сторону.

И вот Иринина мама Елизавета Петровна позвонила по телефону моей маме и пригласила меня с мамой на день рождения Иры.

— Я не пойду, — сказал я.

— То есть как это ты не пойдешь? День рождения твоей соученицы, нас пригласили, и мы не пойдем? Это неприлично.

Мама пошла в цветочный магазин и купила букет тюльпанов.

— Вручишь их имениннице.

— Ничего я вручать не буду. Ты покупала, ты и вручай.

— Это твоя подруга, и ты должен ее поздравить.

— Вот я поздравлю, а ты отдашь цветы.

Мы оделись и пошли в гости. Впереди шла мама с букетом, завернутым в бумагу, а я независимо шел сзади, держа руки в карманах, поскольку мне никто не делал замечаний.

У Иры уже были Таня Чиркина, Элла Бухштаб, Шура Навяжский, Лида Соловьева, брат Иры — Андрей. Конечно, были ее родители Елизавета Петровна и Геннадий Капитонович, в пенсне, со своей красивой бородкой.

В украшенном гирляндами из дубовых листьев кресле восседала Ира в новом голубом платье.

Моя мама вошла первой в комнату и сказала:

— Поздравляю тебя, Ирочка. Володя принес тебе цветы, но стесняется их вручать. Поэтому вручаю их я.

Ира покраснела как пион (она умела краснеть в одну секунду) и опустила глаза. А что сделалось со мной, я даже не могу рассказать. Элла Бухштаб хихикнула на всю комнату, а Таня Чиркина захохотала так, что мне стало плохо.

— Большое спасибо, — сказала Ира и со страхом посмотрела на свою маму.

Я быстро нашел Шуру Навяжского и кинулся к нему.

— Я понимаю, почему ты стесняешься, — шепнул мне Шура, — ты не хочешь афишировать ваши отношения.

— Дурак, — парировал я, — цветы покупала мама, это ее дело, я здесь совершенно ни при чем.

В этот момент вошел опоздавший Юра Чиркин с большим букетом нарциссов.

— Это тебе, — сказал он Ире, шаркнул ножкой и вручил ей цветы.

Ира почему-то не покраснела, взяла нарциссы, понюхала их и пришла в восторг.

— Видел? — шепнул Шура. — Принес цветы без всякого стеснения. У него нет никаких причин. А у тебя, значит, есть. Ругайся не ругайся, а ты к ней неравнодушен.

Я понял, что возражать бессмысленно. Но я-то знал, что это чепуха.

На следующее утро, когда я пришел в школу, все смотрели на меня как-то странно, а Ира почему-то со мной не поздоровалась. Или она была убеждена в моих чувствах, или не знаю что.

«Ну и не надо, — подумал я. — Дружить я с ней не собираюсь, и мне все равно».

И я перестал ее замечать Вернее, стал делать вид, что не замечаю.

Странно одно: что я стал часто думать о ней и злиться, когда ее провожал домой Мара Финкелыптейн.

Потом все вошло в норму, я забыл все, что меня тревожило, и начал вздыхать по Ане Труфановой.

Так я и не знаю, было что-нибудь или нет.

Маленькая деревянная калитка, выходящая на Каменноостровский проспект, никак не предвещала того, что было за ней.

А за ней сияли и скрещивали лучи прожекторы, переливались всеми цветами гирлянды электрических лампочек, похожие на ожерелья волшебниц, сверкал голубыми звездами лед и духовой оркестр играл вальс.

За ограждающими ледяное поле елочками пили в буфете шипучий лимонад и сотни людей прилаживали коньки. За калиткой располагался каток.

На снегу вокруг оранжевели мандаринные корки.

Я только недавно более или менее научился кататься на коньках и первый раз в жизни пришел на каток.

Да, да, я был не один! Со мной была девочка из нашего класса — Леля Берестовская. Как я отважился ее пригласить — не могу понять до сих пор. Леля считалась в школе неприступной. Она разговаривала только с мальчиками из старших классов, с ними она кокетничала и даже позволяла брать себя под руку.

А второгодник Рыбашов из десятого класса даже написал ей стих: «Лелечка, Лелечка, люблю тебя вот столечко».

Она всегда хорошо одевалась и умела строить глазки. Кроме того, ее дядя был артистом балета и руководил танцами на балах. На одном доме даже висела вывеска «Школа бальных танцев Берестовского». И эту Лелю я пригласил на каток.

— А у тебя какие коньки? — спросила она.