— А вот меня за то, что плохо учился по химии, из класса и выставили.

— И не огорчайся. Это тебе господь бог зачтет на том свете. Непременно в рай попадешь. Песнопения ангелов слушать будешь, блаженство испытаешь, вечный покой обретешь.

— Хорошо, — оказал я — Если есть бог, почему он меня не наказывает за то, что я его не признаю?

— А почему ты знаешь, что не наказывает? Может, поэтому ты таким дураком и вырос. Это и есть тебе его наказание.

— Не верю я в эти предрассудки, Павел Кириллович.

— А не веришь, дак и иди отсюда, и нечего ко мне в кабинет ходить! Давай, давай отсюда, хулиган, химик! Чтоб духа твоего здесь не было! Провались ты в тартарары, несчастный!

И Павел Кириллович распахнул дверь и подтолкнул меня к выходу.

В комнату влетела, как обезумевшая, худая серая кошка.

— Кис, кис, кис, — сказал Павел Кириллович, — иди сюда, кошка, мы с тобой понимаем друг друга.

Я услышал эти слова и вернулся.

— Кошку вы понимаете, — сказал я, — а человека понять не можете. И ваш господь тоже вам не поможет.

В это время на улице прогрохотал гром и сверкнула молния.

— Вот! — сказал Павел Кириллович. — Понял?

В Ленинграде, вернее, на его окраине, в Старой Деревне, пропив парка культуры и отдыха, на берегу Невы, находился буддийский храм. Этот храм был построен императором Николаем Вторым, и это, кажется, единственный буддийский храм в Европе. Его настоятелем был буддийский монах, почему-то по фамилии Теннисон, ходивший с красной бородой и гигантской палкой по городу. В храме стоял (вернее, сидел) огромный Будда с жемчужиной во лбу. Сюда приезжали монахи из Японии, Китая, Монголии и Тибета и совершали службу, ударяя в гонги и тряся колокольчиками. Но это бывало редко, а в остальное время храм пустовал.

Я и Миша Гохштейн увлекались естествознанием и каждое воскресенье с сачками отправлялись на пруды Каменноостровского парка ловить жуков-плавунцов, водяных паучков, улиток и зеленых лягушек, завезенных сюда еще во времена Екатерины. И однажды, возвращаясь со своим уловом из парка, мы зашли в буддийский храм.

Нам в нем очень понравилось. Понравилась тишина храма, огромный Будда и статуи маленьких Будд, гонги, запах каких-то благовоний. Что мы знали о буддизме? Почти ничего, кроме того, что буддисты стремились к состоянию нирваны, в котором они пребывали в полном покое, ни о чем не думая, наслаждаясь этим состоянием.

К нам подошел Теннисон. Очень странно, но он был не японец, не китаец, не монгол, никогда не бывал в Тибете, а вот стал буддистом и даже жил при храме. Он и рассказал нам об этой религии.

И мы с Мишей решили стать буддистами. Ведь это же действительно здорово — ни о чем не думать, не готовить уроки, не слушать нотации родителей и педагогов. Мы давно стремились к нирване.

Во дворе храма мы нашли два куска мрамора и унесли их с собой.

В понедельник, придя в школу, мы легли в классе, подложив под головы эти куски мрамора.

— Встать! — крикнул староста класса Лебедев.

Но мы лежали не шелохнувшись. В класс вошла преподавательница истории Ольга Ефимовна.

— Что с Гохштейном и Поляковым? — спросила она испуганно.

Класс молчал. Никто ведь не знал, в чем дело.

— Вам плохо? — спросила она.

— Нам хорошо, — ответил я. — Мы находимся сейчас в нирване.

— Что это значит?

— Это значит, что с сегодняшнего дня мы буддисты, — оказал Миша.

— Мы имеем право на свободу вероисповедания, — сказал я.

— Встаньте и выйдите из класса, — сказала Ольга Ефимовна.

Мы подобрали свой мрамор и вышли.

Назавтра вызвали наших родителей. Пришел Мишин отец и моя мама.

Разговаривала с ними Ольга Ефимовна. Не знаю, что она им говорила, но вечером отец пришел ко мне в комнату и оказал:

— Ты живешь в трудовой семье. Твои отец и мать всю жизнь работают, чтобы принести пользу людям. Государство тратит большие деньги на образование таких оболтусов, как ты. Оно это делает для того, чтобы ты чему-то научился и стал человеком, чтобы ты не жил как инфузория, а что-то делал для людей, для своей родины. А вы с Мишей захотели стать тунеядцами — ни черта не делать и жить на шее у своих родителей.

Буддизм — это философия. Я не верю в нее, но знаю, что буддисты учатся, и работают, и слушают своих родителей и учителей. Я не знаю, как поступают в этом случае у буддистов, но в кино ты на этой неделе не пойдешь. И в гости к Вержбинскому тоже. Ты будешь сидеть дома и готовить уроки.

Не знаю, что оказал Мишин отец, но знаю, что Мише почему-то два дня было больно сидеть.

Любовь Аркадьевна задумала поставить силами нашего класса спектакль для младших классов. Было решено взять сюжет «Красный Шапочки» — сказки Перро.

Сказку инсценировал Ваня Лебедев. У него был литературный талант, и надо сказать, что получилась вполне приличная пьеса.

Бстал вопрос о распределении ролей.

— Красную Шапочку будет играть Аня Труфанова, — сказала Любовь Аркадьевна, и все согласились.

— Ее маму я бы дала сыграть Ире Кричинской.

— Мне еще рано играть маму, — сказала Ира.

— Но ты очень подходишь, — заявил Навяжский. — У тебя и рост годящийся, и голос серьезный.

Уговорили.

— А кто же бабушка?

— Мне кажется, что бабушку может сыграть Нюра Безрукова, — сказал Старицкий.

— Какая же я бабушка?! — возмутилась Нюра. — Сам ты бабушка!

— Очень хорошо, — сказал Старицкий, — я с удовольствием сыграю бабушку.

— Какая же ты бабушка?! — закричал Штейдинг. — У тебя же мужской голос.

— У моей бабушки тоже мужской голос, — сказал Павка.

— Попробуем, — согласилась Любовь Аркадьевна. — А кто же будет у нас Волком?

— Было бы хорошо, если бы эту роль сыграл наш директор Александр Августович, — сказал Старицкий.

— Ты с ума сошел, Старицкий! — аж вскрикнула Любовь Аркадьевна. — Не можешь обойтись без своих неуместных шуток…

— Могу, — сказал Павка. — Пусть тогда Волка играет Поляков. У него волчий аппетит, он умеет щелкать зубами, и вообще он очень похож на волка.

— Чем это я похож? — возмутился я. — Что я — серый? Может быть, у меня есть морда? Может быть, я вою?

— Воешь, воешь, — сказал Павка. — Вспомни, как ты позавчера выл, когда получил «неуд» по математике.

— Перестань, Старицкий. Зачем обижать своих товарищей? — сказала Любовь Аркадьевна. — Поляков будет играть Волка, потому что это нужно для дела.

— Для дела я согласен, — сказал я.

— Ну, а в роли охотников выступят Навяжский и Гурьев.

Каждый вечер по два часа мы репетировали. И наконец состоялся спектакль. В актовом зале большую часть мест занимали ученики младших классов, на остальных местах сидели родители и родственники, учителя и незанятые в спектакле наши одноклассники.

Увертюру на рояле сыграла ученица младшего класса Ася Барон при участии Володьки Петухова (барабан).

Открылся занавес. Сцена изображала комнату мамы.

— Доченька, — сказала Ира, изображавшая мать в платье своей матери и в высокой (под взрослую) прическе, — пойди навести нашу бабусю. У нее скарлатина, и она одна в доме. Снеси ей пирог, который я испекла для нее.

— А где пирог? — спросила Аня (ей очень шла сшитая специально для спектакля красная шапочка).

— Действительно, где пирог? — спросила Ира.

Для спектакля Ирина мама испекла самый настоящий пирог с повидлом.

Красная Шапочка и ее мать обыскали всю сцену, но пирога не нашли.

— Без пирога играть я не буду, — оказала Аня.

И тут из-за кулис прозвучал громкий голос Штейдинга, который был у нас машинистом сцены и стоял у занавеса:

— Павлушка, негодяй, съел пирог.

В зрительном зале раздался смех.

— Тогда навести бабулю, — сказала Ира, — и скажи ей, что пирог я пришлю ей завтра. Будешь идти по лесу, будь осторожна. Не попадись навстречу Волку.