— Не беспокойся, мамочка, я буду осторожна, — сказала Аня.

Штейдинг опустил занавес, и оркестр исполнил музыкальную интермедию. Атмосфера нагнеталась. Громыхал барабан, и жалобно пел рояль. Тучи сгущались.

Открылся занавес. Сцена изображала лес. Это мы привезли несколько березок и одну елку и укрепили их в ведрах. Аня шла по лесу и пела свою песенку:

Стихи написал Бродский, он у нас считался поэтом.

Аня пела, а я в волчьей маске стоял за кулисой и смотрел на Аню. Я был по-прежнему в нее влюблен и не мог отвести от нее взгляда.

— Поляков, на выход! — шептала Любовь Аркадьевна. Но я ничего не слышал.

Тогда Павка что есть силы толкнул меня в спину, и я пробкой вылетел на сцену.

— Ай! — вскрикнула Аня.

— Здравствуй, Красная Шапочка, — сказал я и забыл все свои слова. Я стоял и смотрел на Аню.

— Вы, кажется, хотели спросить, куда я иду? — сказала Аня.

— Да, — сказал я — Хотел… Очень хотел… спросить…

— Вы хотели спросить, не иду ли я к своей бабушке?

— Да, я хотел спросить, не идете ли вы к своей бабушке, — повторил я, пытаясь вспомнить дальнейший текст, но все вылетело из головы.

— А я иду к своей бабушке, — сказала Аня, — она очень больна, и я иду ее навестить.

Я мучительно вспоминал свою роль, но это было бесполезно. Мы стояли на сцене и молчали. И тогда Аня сказала:

— Вы, кажется, хотели спросить, а где живет моя бабушка?

— Да! — радостно сказал я. — Я как раз хотел спросить: а где живет ваша бабушка?

— За лесом, в маленьком голубом домике, — сказала Аня. — Простите, я спешу.

И убежала.

И тогда я вспомнил все слова и закричал:

— Я опережу ее! Она пошла по тропинке, а я прямиком сквозь чащу! Что-то у меня чешутся зубы!..

Я сделал немыслимый прыжок и умчался.

Опять Штейдинг опустил занавес, и опять оркестр заиграл музыку, в которой еще больше нарастала тревога.

Занавес открылся. Комната бабушки. В кровати лежит Павка Старицкий в очках и в чепце.

— Что-то у меня плохо с сердцем, — сказал он. — Надо принять микстуру.

Он взял с тумбочки, стоявшей у кровати, литровую бутылку c чаем и выпил ее всю под аплодисменты зала.

В этот момент вошел я — Волк.

— Здравствуйте, бабуся, — сказал я.

— Ой! Ой! Волк! Волк! — закричал Павка и выскочил из постели.

Любовь Аркадьевна запретила ему выскакивать и велела лежать под одеялом, но он не мог не показаться всем в ночной рубашке своей мамы, или, как он говорил, «в роскошном пеньюаре».

И вместо того чтобы зрители в зале вскрикивали от ужаса, понимая, что Волк съест бабушку, они хохотали навзрыд, глядя, как Павка в розовом кружевном пеньюаре скакал по комнате и кричал: «Ой, мама!»

— Идиот, — оказал я ему шепотом. — Мало того, что ты съел пирог, так ты еще не даешь мне съесть бабушку… Срываешь мне всю сцену…

И я набросился на Павла с криком:

— Вот я тебя сейчас съем!

Я схватил его и потащил под одеяло. Забросив его на кровать, я накрылся вместе с ним одеялом, полагая, что он останется незаметно там, а я высуну голову и скажу: «Какая была вкусная бабушка!» Но не тут-то было: Павка стал меня щекотать, и кричала в результате не бабушка, а Волк.

Наконец мне удалось заставить Павку прекратить свои шутки, и я высунул голову и сказал свои слова.

Вслед за этим я надел на себя бабушкин чепец и очки.

В комнату вошла Аня.

— Здравствуй, бабуся!

— Здравствуй, Шапуся! — оказал я. — Подойди ко мне и поцелуй меня, внученька.

Я ждал две недели этого момента. Я надеялся, что Аня поцелует меня при всех. Пусть она поцелует меня в лице Волка. Хоть так. Я мечтал об этом.

Но Аня сказала:

— Я боюсь тебя, бабушка. Почему у тебя так сверкают глаза?

— Это потому, что я смотрю на тебя, — ответил я. — Но совсем не по-волчьи, а нежно-нежно.

— А почему у тебя такие большие уши, бабушка?

Я посмотрел на Аню и опять забыл слова.

— Вы хотели оказать — это для того, чтобы лучше слышать тебя? — оказала Аня и сердито на меня посмотрела.

— Да, Анечка, — сказал я.

— Я, между прочим, не Анечка, а Красная Шапочка, — сказала она.

— Извини меня, — сказал я.

И наверно, все в зале, даже несмотря на то, что я в маске, видели, как я покраснел.

— А почему у тебя такие большие руки, бабушка?

— Чтобы обнимать тебя, — сказал я и обнял Аню.

Наконец-то! Какое это счастье!

Но Аня вырвалась из объятий Волка и спросила:

— А почему у тебя такие большие зубы?

— Чтобы съесть тебя! — закричал я. — Я съел твою бабушку и понял, что аппетит приходит во время еды. Сейчас я съем и тебя!

— Нет, не съешь! — закричала бабушка — Старицкий — и вылезла из-под одеяла.

— Ты с ума сошел! — зашипел я. — Я же тебя съел, куда ты лезешь?

— Он не съел меня, товарищи! — закричал Павка. — Не те времена! Нет такого волка, чтобы мог съесть нашу советскую бабушку!

В этот момент на сцене появились охотники — Навяжокий и Гурьев.

— Можете быть свободны, — сказал им Павка. — Бабушка не поддалась на провокации Волка, и Красная Шапочка тоже сразу его раскусила. Хватайте Волка, товарищи охотники, и мы все вместе отвезем его в зоопарк!

Штейдинг дал занавес.

Зрители бурно аплодировали.

А автор пьесы — Ваня Лебедев — прибежал за кулисы красный, как светофор.

— Ты провалил мне пьесу! — кричал он. — Ты все испортил! Ты превратил драму в комедию…

И Любовь Аркадьевна, хоть и смеялась почему-то, сказала:

— Так нельзя, Павел, это уже совсем не то. Ну что же это за бабушка?

— Я лично горжусь такой бабушкой, — сказал Павел.

Муся — девочка из младшего класса — пригласила нас к себе.

— Мои родители уехали на два дня в Петрозаводск, — сказала она, — и я одна дома. Можно устроить у меня вечеринку. Из моего класса будет только Вера Хлюстова, а вы можете пригласить кого хотите. У меня есть патефон и три пластинки: танго «Танголита», вальс-бостон «Рамона» и шимми «Электромиос». Сложимся по два рубля. Я и Вера организуем ужин. У меня могут поместиться десять человек. Значит, вы приходите восьмером.

Мы были в восторге. Мы — это Павка Старицкий, Бобка Рабинович, Шурка Навяжский и я. Решили пригласить Таню Чиркину, Иру Дружинину, Нину Седерстрем и Эллу Бухштаб…

— За дам платим мы, — сказал Старицкий.

— А где мы достанем деньги? — спросил я.

— Это уже второй вопрос.

Деньги достали довольно просто. Шурка продал папину «Историю искусств», Бобка загнал четыре марки мыса Доброй Надежды, а я разбил свинью (у меня была такая копилка) и достал все ее содержимое. Таким образом мы вручили Мусе шестнадцать рублей.

Собраться решили в субботу в семь часов вечера и веселиться до десяти, а если удастся убедить наших родителей, — до одиннадцати.

Шурке и Бобке разрешили до половины одиннадцатого, а мои родители, на мое счастье, ушли на день рождения к зубному врачу Березовскому, а с тетей Феней я быстро договорился, что приду в полдвенадцатого.

Мусе было поставлено условие, чтоб было вино. Это было первое самостоятельное вино в нашей жизни, и потому вечеринка имела для нас особое значение.

Мы все пришли ровно в семь. Стол уже был накрыт: в вазе пестрел винегрет, на тарелке была аккуратно уложена селедочка. Было два сорта копченой колбасы, голландский сыр, маринованные грибы в баночке, и красная икра сверкала под желтым абажуром. А в центре стола, как в почетном карауле, стояли четыре бутылки портвейна.

Мы молниеносно ринулись к столу. Бобка кашлянул для того, чтобы привлечь внимание, и достал из кармана голубую коробку папирос «Зефир трехсотый». Это было шикарно. Мы все взяли по папиросе. И девочки тоже. Затянувшись, все одновременно закашлялись, а Иру даже начало тошнить, но Бобка сказал, что со временем это пройдет.