— Начнем, товарищи? — предложила Муся.

— Разрешите только, я произнесу тост? — сказал Павел.

— Давай! — закричали все.

— Леди и джентльмены! — провозгласил он. — Я предлагаю первый бокал выпить за хозяйку дома!

— Ура! — закричал я.

— Прошу встать, — сказал Павел.

Мы все поднялись с мест и осушили свои рюмки.

Вино оказалось довольно сладким и терпким. Внутри у нас сделалось тепло, но никакого особого впечатления это ни на кого не произвело.

Вера завела патефон. Я пригласил Мусю, Шурка Нину Седерстрем, Бобка Таню Чиркину и Павка Веру Хлюстову. Танцевали все плохо, но мы прыгали козлами под музыку, и нам было очень весело. А Иру все еще тошнило от папиросы.

Поцеловав своим партнершам руки (Павлушка сказал, что это обязательно), мы развели их по своим местам за столам, и Бобка предложил очередной тост — за здоровье наших дам!

И мы выпили по второй рюмке. По желудку разлилось тепло, почему-то начала кружиться голова, и я перевернул вазу с винегретом на платье Вере Хлюстовой.

— Ты мне испортил платье! — закричала она.

— Не имеет значения, — почему-то оказал я. Это вырвалось у меня как-то само собой, и я перевернул ей на юбку рюмку с остатком портвейна.

— Ты свинтус, — оказала Вера и заплакала.

— За Верино платье! — воскликнул я, наполнил третью рюмку и тут же перевернул ее на роскошную белую скатерть.

— Это пятно на всю жизнь, — сказала Муся. — Как я объясню родителям?

— Поставишь на пятно вазу с цветами, они ничего. не заметят, — сказала Нина, — но лучше присыпать пятно солью. Соль вытравит пятно.

Муся принесла банку с солью, вывернула гору соли на скатерть и поставила на нее вазу с астрами.

— Ай, я, к-кажется, нан-напился, — сказал Шурка и перевернул хрустальную вазу. Ваза разбилась вдребезги.

Муся заплакала.

— Эт-то п-пустяки, — сказал Павка. — П-пос-суда бьется к счастью. Д-давайте споем.

Таня Чиркина попыталась встать из-за стола, но закачалась и уцепилась за кончик скатерти. На пол посыпались тарелки, рюмки, засверкали осколки.

На Бобку напал смех. А Павка затянул песню «Случайно и просто я встретился с вами, в душе зажила уже старая рана». И мы подхватили: «Но пропасть разрыва легла между нами. Мы только знакомы. Как странно».

В это время Вера вышла в соседнюю комнату и, достав из платяного шкафа вечернее платье Мусиной мамы, переоделась и появилась в комнате в длинном лиловом платье с огромным разрезом на спине.

— М-муж-чины! — кричала она. — К-кто хочет с-со мной та-анцевать шманго?

— К-какое шманго? Т-танго!

— Я и г-говорю — ш-ш-манго.

— Зачем ты надела мамино платье? Кто тебе разрешил? — заволновалась Муся.

— А ч-что ему будет? К-как надела, т-так и сниму, — сказала Вера. — Веселиться так веселиться.

— «Налейте, налейте бокалы полней», — запел Павка, и все пустились в дикую пляску.

В этот момент раскрылась дверь и в ней появился Мусин отец.

— Это что такое? — спросил он.

— Папочка, ты приехал? — спросила Муся.

— Нет, я еще в Петрозаводске, сказал отец. — Боже мой! Что это за кавардак? Кто это побил столько посуды?

— Эт-то, по-видимому, й-я, — сказал, пошатываясь, Шурка, — но й-я вам все от-ткуплю, — и упал на пол.

— Да вы что, перепились здесь, что ли? — воскликнул отец. — А ты, Вера, почему в платье Аделаиды Александровны?

Но Вера не могла ответить. Она уже спала на диване.

— Значит, так, — сказал отец, — все вон из квартиры.

Мы немножечко протрезвели.

— Эт-то нетактично — выгонять гостей, — сказал Павка.

— Я не вижу здесь гостей, — сказал отец, — я вас не приглашал. Я вижу здесь пьяниц и алкоголиков. Кто вам позволил пить вино?

— Мы хотели попробовать, — сказала Муся.

— А кто здесь курил?

Все молчали.

— Я не привык повторять два раза! — сказал отец. — Вон!

Мы быстро собрались и ушли. Все, кроме Веры. Она не могла встать с дивана.

Мы шли, качаясь, по улице, держа под руку своих дам. Шли очень долго, потому что никак не могли найти нужную улицу, потому что ноги заплетались и шли не в ту сторону, а голова болела, и в ней был какой-то шум, и все кружилось.

Утром, конечно, Мусин отец позвонил по телефону всем нашим родителям, и мой отец сказал мне:

— До сегодняшнего утра я не знал, что мой сын курит и пьет. Я не предполагал, что в тринадцать лет можно быть алкоголиком. Ну что же! Будем тебя лечить. Начнем с того, что месяц ты не будешь ходить в кино, месяц не будешь отпускаться ни к кому в гости, месяц не будешь подходить к телефону, а билеты в цирк на следующее воскресенье я отдаю дочери управдома Нине Тютиной. А сейчас уходи к себе в комнату.

— А что мне делать? — спросил я. — Все уроки я уже приготовил.

— Можешь писать воспоминания об этом вечере.

И папа хлопнул дверью.

На шум пришла мама.

— Что случилось? — спросила она.

— Поздравь своего сына, — сказал папа, — вчера вечером он напился как сапожник.

Я забыл фамилию одного из учеников старших классов. На школьных вечерах он появлялся в старом неважнецком пиджаке, но обязательно в лакированных туфлях, и шея у него была повязана длинным зеленым шерстяным шарфом. Он выходил на нашу сцену и, завывая, читал стихи Сергея Есенина.

В классных разговорах у нас мелькали имена Маяковского, Хлебникова, Крученых. Мы воспринимали Блока и отвергали Игоря Северянина. Словом, мы интересовались поэзией. И многие даже мечтали быть поэтами. Во всяком случае, Леня Селиванов, Павлуша Старицкий, Ваня Розенберг и Юзька Бродский часто щеголяли своими стихами.

В частности, Юзька принес однажды стихи, навеянные, видимо, поэтом Даниилом Хармсом. Он прочел свой стих на вечере в школе:

Любовь Аркадьевна покинула зал. Она преподавала у нас французский и предпочитала таких поэтов, как Ронсар, де Мюссэ, в крайнем случае Лафонтен.

Вторым на этом вечере выступал Леня Селиванов.

Он был в бежевой толстовке, в валенках и в цилиндре.

— Я прочту стихотворение про кошку моих соседей, — заявил он.

Раздались рукоплескания, а наша преподавательница литературы Мария Германовна сказала:

— Может быть, это не кошка, так же как Селиванов не поэт.

— Мария Германовна еще не доросла до такой литературы, — заявил Селиванов. — Меня поймут не раньше чем через десять лет.

Розенберг писал понятнее, но обходился без рифмы. Он писал белые стихи.

В Розенберге всегда сказывался эрудит, и его стихи были чем-то симпатичны нашему историку Александру Августовичу Герке. Он говорил: «Розенберг любит историю, много читает, и в его стихах я что-то вижу, хотя и не знаю что».