Все разбежались по территории, а мы с Костей Куниным остались у фонтана. Он приковал нас к себе.

Кап-кап-кап… Мы слушали, как завороженные, падение грустных капель.

— Странная вещь любовь, — сказал Костя. — Лично я еще не испытал этого чувства, но я близок к нему. Не буду тебе говорить, кто она, но я что-то явно начинаю испытывать.

— А ты можешь мне ничего не говорить. Я предполагаю.

— Откуда ты можешь знать. Я ни за кем в школе не ухаживаю. Даже она не догадывается ни о чем.

— Я видел, как ты на нее смотрел на обществоведении.

— Как я смотрел?

— Как-то мимо. Смотрел, но делал вид, что не смотришь… Косил еще больше, чем всегда. И между прочим, она тоже на тебя смотрела, но делала это, когда ты не смотрел. А я смотрел.

— А ты зачем смотрел?

— А мне было интересно.

— Ясно. А ты любил когда-нибудь?

— Мне кажется, что любил… Только Мария Германовна говорила, что в тринадцать лет об этом нельзя говорить серьезно, а папа говорил, что это долго продолжаться не может и надо больше заниматься физкультурой. А по физкультуре у меня «не вполне удовлетворительно». И еще я думаю такую вещь: вот этот Гирей, он любил Зарему, он презрел для нее войны и набеги, и они жили в беспрерывном упоенье и дышали счастьем.

— Точно, — сказал Костя. — Но появилась Мария, и все кончилось, и ему уже даже не о чем с ней говорить. Значит, любовь приносила Зареме одно страданье. Вспомни, как страдает Зарема в исполнении Татьяны Вечесловой в Кировском театре…

— Какой же вывод? — спросил я.

— Мне кажется, — сказал Костя, — что любовь — это очень серьезное дело, и тут нужно двадцать раз проверить свое чувство, убедиться в нем, и если уж решил связать с кем-то свою жизнь, то сделать это раз и навсегда, не причинять ей горя, не изменять, не обманывать и обязательно рожать детей, потому что дети укрепляют семью. Если бы у Заремы и Гирея были бы дети, никогда бы не случилось этого безобразия. Надеюсь, то, что я тебе сказал, останется между нами?

— Я буду молчать, как Аю-даг, — торжественно заключил я.

К нам подошла Любовь Аркадьевна.

— Что вы от всех отстали? Мы идем на кладбище ханов и султанов.

— Что вы здесь забыли? — иронически спросил Грозмани.

— Мы ничего не забывали. Мы вспомнили Пушкина, — сказал я.

Прошло много лет. Нет уже Кости Кунина. Нет его жены Уси Руткиной. Нет и Любови Аркадьевны.

А эпиграфом к «Бахчисарайскому фонтану» стоят строки Саади:

«Многие, так же, как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече».

Слева от улицы Красных Зорь, за железным заборчиком, расположилась довольно обширная территория так называемой дачи Сюзор. Когда-то (кстати сказать, не столь уж давно) она принадлежала графу Сюзору, а сейчас на ней располагается биологическая станция, и в парк Сюзор приходят многочисленные экскурсии.

Здесь большие пруды с шумными лягушками и непоседами жуками-плавунцами. Много улиток — прудовиков и катушек, водятся тритоны, и по глади подернутого ряской пруда скользят ловкие водяные паучки.

В густых кронах деревьев заливаются птицы. Леня Юган насчитал уже девятнадцать пород. А собирателям гербариев здесь просто раздолье. А самое главное — в парке тихо, экскурсии в глубь парка не ходят, и мы здесь предоставлены самим себе.

Мы — это я и мой друг Миша Гохштейн. У нас специальные водяные сачки, глубокие, широкие, с длинными крепкими рукоятками, и большие банки для улова.

Мы построили в полуподвальной кладовочке школы аква-террариум из кирпича и бетона, площадью в 6 квадратных метров и глубиной в один метр. В середине его маленький бассейн, обсаженный низенькими кустами и папоротником. Свежий мох. А в бассейне — водоросли и ряска.

Теперь нужно заселить аква-террариум жильцами.

По нашему плану мы должны поместить в нем десятка два лягушек, десяток тритонов, двух ужей, штук восемь улиток и, если удастся достать, пару приличных ящериц. Сегодня у нас по программе ловля лягушек и всего, что попадется. С нами Аля Купфер. Она очень просилась пойти с нами.

— Я спокойно отношусь к естествознанию, но я обожаю осенний лес, очень люблю желтые кленовые листья и с удовольствием с вами погуляю. А главное вы с сачками и склянками, и поэтому никто ничего плохого не подумает: мы пришли исключительно с научной целью.

Миша был против.

— Аля нас будет отвлекать, и мы никого не поймаем. И потом, я вообще не люблю ходить с женщинами. Они только путаются в ногах. Я даже видел, как Муся Быстрякова в прошлую субботу наступила на жужелицу. Мне эта затея не нравится…

А я был за. Аля была очень милая девочка, она хорошо улыбалась, мало разговаривала, а когда разговаривала, делала это легко и весело. Я был убежден, что она нам не помешает. А если кто и скажет, что мы ходили с ней, так ну и пусть. Мы же ходим, а не вы. Какое, вам дело?

Мы встретились с Алей у Карповокого моста и пошли на Сюзор.

Если я не ошибаюсь, это был октябрь месяц. Весь парк был как желтая сказка. На фоне желтых кленовых листьев горели на солнце красные листики ольхи. Стояли как будто оклеенные свежими газетами березки. Почти у верхушки обнаженной сосны постукивал пестрый дятел, и смелые лягушки плюхались с берега в пруд, разгоняя водяных паучков, которые двигались, как в мультфильме. И тишина. Только под ногами шелестели груды опавших листьев.

— Здесь очень поэтично… — заметила Аля.

— Мы сюда пришли не для поэзии, а для ловли лягушек, — сказал Миша и развернул сачок.

— Это не мешает любоваться красотой природы, — возразила Аля. — Разве тебе этот пейзаж не напоминает Клевера?

— Клевер, Шишкин, Куинджи, Айвазовский, — сердито заявил Миша. — У меня папа художник, я все это давно знаю. Пришла с нами и молчи. Лягушки пугаются твоего голоса, и ты только мешаешь.

— Хорошо, не буду. Буду тише воды ниже травы.

— Очень хорошо, — сказал Миша.

— Ай! — вскрикнула Аля. Она ступила ногой на лежавшую у пруда толстую корявую ветку, ветка обломилась, Аля попала ногой в пруд и упала, замочив себе половину пальто.

Конечно, я бросился ей помочь, подал ей руку и вытащил ее на берег.

Аля с благодарностью посмотрела на меня своими голубыми глазами, и мне почему-то сделалось очень приятно.

— Ты бы любой девушке помог? — спросила она тихо.

— Конечно, любой, — ответил я, а потом почему-то спохватился и сказал: — Не знаю насчет любой. Но тебе помог с удовольствием.

И тут же подумал: если еще пойду на Сюзор или, скажем, на Каменный остров, опять возьму ее с собой.

Можно даже без Миши…

Мы подошли к обещающей заводи и погрузили в нее сачки. Улов был отличный: у Миши три больших энергичных лягушки, у меня одна большая и одна маленькая и две улитки.

— Фу, какая мерзость эти лягухи! — брезгливо сказала Аля. — Я бы, кажется, умерла, если бы такая на меня прыгнула…

— Если хочешь остаться жить, никогда больше с нами не ходи, — сказал Миша.

— Нет, конечно, в лягушке тоже есть своя красота, — сказала Аля, — но к ней, очевидно, надо привыкнуть. Я постараюсь это сделать.

Аля вселила в меня надежду.

Миша поймал еще личинку стрекозы, двух пятнистых, как леопарды, тритонов и замечательного паучка, забыл его имя, который строит домик из воздуха, светящийся и переливающийся на солнце.

В это время к нам подбежал какой-то шкет в огромной дурацкой кепке, крикнул: «Девчонка-рыболов!» — бросил в пруд булыжник и обдал водой испугавшуюся Алю.

— Ты что, обалдел? — закричал я. — Кто тебя звал? А ну иди отсюда, пока не получил по шапке!

— Это я получу по шапке? Это ты, что ли, мне дашь? Да я от тебя мокрого пятна не оставлю, интеллигент! — накинулся на меня парень.

— Уходи! — сказал ему Миша. — Нечего здесь хулиганить.

— А по физиономии не хочешь? — спросил парень, выпячивая грудь и надвигаясь на Мишу.

И вдруг Миша с искаженным лицом, — казалось, что сейчас выскочат все его веснушки, которыми было оно усеяно, — сбросил с головы парня кепку и надел мокрый, грязный сачок ему на голову.