Аля звонко захохотала. По лицу парня текла вода, тянулись какие-то водоросли и выскочил лихой жучок.

Парень исчез в кустах.

— Ты, Миша, рыцарь! — восторженно сказала Аля. — Я от тебя этого не ждала.

— От меня и не того можно ждать, — сказал Миша.

А я подумал, что, может быть, следующий раз, когда Миша пойдет на Сюзор или на Каменный остров, он, может быть, не позовет меня, а договорится с Алей Купфер. От него можно и не того ждать.

На сцене за длинным столом, покрытым зеленой скатертью и уставленным цветами, сидели все педагоги.

Внизу, у сцены, разместился наш духовой оркестр.

Люстры актового зала сверкали во всю мощь. А в зале сидели мы, — как это ни странно, — уже взрослые люди, имевшие за плечами по шестнадцати и семнадцати лет.

Некоторые из нас уже даже брились, хотя, по совести говоря, брить еще было нечего.

За нами в зале сидели наши родители.

Это был выпускной вечер. Нам выдавали аттестаты об окончании школы. Мы поднимались на сцену, и Любовь Аркадьевна вручала их нам, и духовой оркестр каждому из нас играл туш, и тревожно бил большой турецкий барабан, и гремели сияющие в свете люстр тарелки. И нам казалось, что нас приветствуют и благословляют на дальнейшую жизнь Пушкин и Гоголь, Тургенев и Толстой, Блок и Есенин, Архимед и Галилей, Ньютон, Бойль и Мариотт, Дарвин и Пржевальский, Пифагор и Лобачевский, Ушинский и Виппер — все те, кто помогал нам в ученье.

И маленькая Мария Германовна с чуть поседевшими волосами что-то говорила о нашем будущем и для чего-то сказала:

— Не забывайте свою школу.

Разве можно ее забыть? Разве не стали родными ее стены, коридоры, латунные перила, знаменитые часы и электрический звонок на лестничной площадке, ступеньки ее лестниц, маленькая учительская, исхоженный нами паркет полов?!

Разве не стали для нас незабываемо родными лица наших учителей, которые мы видим сейчас, как в тумане, сквозь набежавшие слезы?!

Сколько было всего здесь! И серьезного, и горького, и радостного, и смешного.

Разве забудем мы нянечку Лизавету, которая хранила в гардеробе трогательные мешочки с нашими галошами и возвращала нам забытые шапки? А Прометея — нашего ворчливого Павла Кирилловича, с его кошкой, вооруженного неизменной щеткой и ругающего нас на чем свет стоит!

Разве можно забыть ту школу, которая нас научила дружить, научила нас мыслить, и отличать добро от зла, и уважать труд?!

Разве можем мы забыть своих школьных друзей, с которыми вместе пройдено столько лет жизни, с которыми мы хлебали горе и познавали радость и счастье?!

Почему я так волнуюсь? У меня, кажется, прилип к гортани язык. Что случилось? Ах, да! Сейчас я должен выйти на сцену и что-то сказать. Я должен что-то ответить от имени всех окончивших. Но я же не могу.

Я же заплачу. А собственно, почему я должен плакать?

Это же радостный вечер. Мы же окончили школу. Мы же входим в жизнь. Мы же стали взрослыми. Ура! Почему же так грустно? Мне жаль покидать этот дом.

В нем остается кусок моего сердца. Вернее, куски наших сердец. И как повернется жизнь? Как она сложится? Кем мы будем? Как мы станем дальше жить, учиться, работать? Будем ли мы достойны наших учителей, нашего города, нашей Родины?

— От учащихся слово имеет Владимир Поляков, — услышал я голос Льва Самойловича Бреговского.

Не знаю, какая сила меня подняла со стула, но я встал и пошел на сцену. Я встал перед столом президиума, я посмотрел на моргающую Марию Германовну, вспомнил, как она поставила мне за сочинение «не вполне удовлетворительно», и, растроганный от нахлынувших на меня чувств, лишился слов.

Я посмотрел в зал, ища поддержки, и увидел заплаканную Аню Труфанову. Через ряд от нее сидел Павлушка Старицкий. Он улыбался во весь рот, а по щекам у него текли слезы.

И все же я начал. Я сказал:

— Дорогие мои товарищи!.. Друзья!..

А потом посмотрел на педагогов и сказал:

— Спаси…

«…бо» — я не договорил. Я почувствовал, что, если произнесу еще один слог, я зареву. Но так уйти было нельзя, и я добавил:

— Благодарю за внимание.

На мое счастье, на сцену поднялся Ваня Лебедев.

Он поблагодарил наших преподавателей и сказал, что мы обещаем не опозорить их, что постараемся стать настоящими людьми и будем высоко держать знамя своей школы. И все ему хлопали. Как это удалось ему сказать так складно? Оказывается, он учил эти слова две недели. Это сказал Старицкий. А Ваня ничего не учил, он просто прирожденный оратор и сказал то, что все мы думали.

А потом мы все вышли из здания школы и пошли бродить по Ленинграду. Мы пришли на Каменный остров — на Стрелку — и вышли к Финскому заливу. Над заливом плыла луна, и золотистая дорожка от луны бежала по воде и уходила вдаль. Мы стояли все на берегу, смотрели на колышущуюся дорожку и думали: куда же она нас приведет?

С нами были Мария Германовна и Любовь Аркадьевна. У них в руках были большие букеты цветов. Белая и лиловая сирень. И она так пахла, что почему-то замирало сердце. В нем творилось такое!.. И мне очень многое хотелось сказать, хотелось объясниться в любви школе. И в ту минуту я решил: если когда-нибудь благодаря моей школе я стану писать, я обязательно напишу о ней.

И я сказал это Марии Германовне.

Мария Германовна улыбнулась и сказала:

— Я желаю тебе этого от всей души, Володя, но, судя по твоим последним сочинениям, я не думаю, чтобы когда-нибудь ты стал писателем.

Прошло 50 лет со дня окончания нами нашей школы. Прошли годы учебы в институтах, работы на заводах, в школах и учреждениях, в лабораториях, клиниках и театрах. Многие ребята стали известными людьми, и их имена часто можно было увидеть в газетах, на афишах, услышать в последних новостях по радио и телевидению.

Еще задолго до Великой Отечественной войны Миша Дьяконов стал крупным ученым-востоковедом, Наташа Сахновская — известной балериной, Сережа Соболев — знаменитым математиком (прославленный академик Соболев), Аля Купфер — отличным инженером-химиком, Володя Майковский — артистом драматического театра имени В. Ф. Комиссаржевской, режиссером, а во время войны был одним из руководителей Ленинградского художественного радиовещания. Герман Штейдинг стал большим начальником на вагоностроительном заводе, Миша Гохштейн — ученым сотрудником института, специалистом по металлам, Марк Финкельштейн — авторитетным химиком, Боря Фрейдков (бас театра имени Кирова) — заслуженным артистом республики, Бобка Рабинович — хирургом и, пожалуй, единственным человеком, у которого я бы стал оперироваться почти спокойно. А Толя Блатин даже успел быть редактором «Комсомольской правды». Саша Веденский — детский писатель, о котором замечательно говорил С. Я. Маршак. Ася Барон — отличная пианистка, доцент консерватории, а Толя Рясинцев — известный в Ленинграде художественный чтец на эстраде. Эммануил Школьник — ведущий конструктор по гидрогенераторам, Нина Седерстрем — один из лучших библиотекарей Ленинградского государственного университета, Муся Гольцман — известный химик, Леня Андреев — видный инженер-строитель, Алла Корженевская старший научный сотрудник, кандидат геолого-минералогических наук, Леся Кривоносов — конструктор судостроительной промышленности.

О других я уже сказал в рассказе «Общая фотография».

Прошла Великая Отечественная война, на которой многие ребята сложили свои головы, проявили себя героями. Среди нас оказалась женщина, Уся Руткина, которая, подобно женам декабристов, пошла за своим мужем писателем Константином Куниным на фронт и погибла вместе с ним в окружении.

Ленинградская блокада и болезни вырвали из наших рядов многих ребят. Нет уже Лени Селиванова, Шуры Навяжского, Юры Чиркина, Миши Дьяконова, Вани Лебедева, Володи Петухова, Германа Штейдинга, Иры Дружининой, Нюры Безруковой, Маруси Мошкович, Жени Данюшевского, Лени Зверева, Иоасафа Романова (Ромки), Саши Веденского, Володи Майковского, Бориса Фрейдкова и многих других.