10

Проснулся Горшков от недалёкого кукареканья, полежал, послушал, как где-то рядом надрывается петух, ему в ответ донеслось ответное, с дальнего конца деревни кукареканье, и ближний с новой силой опять завопил.

Встав, Саша выглянул в окно — на соседском заборе стоял чудной красоты петушина: черно-рыже-золотой, с красивым гребнем, черные перья отливали на солнце изумрудно-зеленым и Горшков залюбовался им.

Во дворе появился дед Ленин:

— Здорово, Саш! Ну что идем в лес?

— Да, ща умоюсь. Какой красивый петух, прям павлин.

— Этот? Да, он самый красивый и самый горластый в деревне, а ещё ревнивец, к своим курочкам близко никого не подпускает.

Умывшись, быстро перекусив(Марь Иванна уже приготовила сырники из домашнего творога), одевшись в какие-то пятнистые штаны, рубаху и подошедшие по размеру сапоги, пошёл на улицу. Вовка хохотнул:

— О, совсем деревенский мужик стал теперь, поехали!

Дождь немного прибил пыль, по бодрящему с утра воздуху, под пенье птиц поехали на великах в строну виднеющегося вдали леса. Сначала ехали острожно по мокрой тропинке, а за Аксёновкой стало сухо — дождь сюда не добежал — поехали побыстрее. Пустынная дорога, солнце, заливающее всё вокруг, приближающийся лес — Хорошо!

Знающий грибные места Ленин довольно быстро набрал корзинку, Горшков же с непривычки сначала проходил мимо, а потом приноровился и азартно стал искать грибы, попадались подосиновики, подберезовики, свинари, а когда набрел на белых, то сначала замер в восторге, такие крепенькие, ладненькие грибы…

— Ух ты! Какая красота!

— А-а-а-а, проняло? — откликнулся Ульянов, — вот так и становятся фанатами-грибниками.

И Саша пропал. Перед каждым белым он вначале стоял любовался, а только потом срезал его. Остановился только тогда, когда уже даже сверху в корзину ничего нельзя было положить.

— Это ты ещё на опёнки не попадал, вот, в сентябре пойдут осенние, вот тогда точно из леса тащить тебя придется на веревке. С одного сухого дерева, бывалоча, две корзины нарезаешь, глазами-то все бы собрал, а рук не хватает нести их.

— Обязательно приеду на опята, это ж такой кайф!

— Во, и я о том же, это как с женщиной, не оторвешься.

Назад ехали не спеша, Горшков любовался окрестными видами, и входила в его душу такая благость, и улыбка не сходила с лица. А возле калитки его ждали недавно проснувшиеся жена и сын. Санька сразу же полез в корзину:

— Уйяя, какие красивые грибочки! — он аккуратно брал гриб, рассматривал со всех сторон, спрашивал, как его зовут, клал назад и осматривал следующий.

— Вот и возьмете в Москву грибы-то, я их вам переберу, белые все заморозите, а из остальных жарёху нажарю. Лешка молока принес, вот и будет у вас объеденье. — Марь Иванна привычно начала перебирать грибы. Сестрички, Аришка, мальчишки, взяв Саньку, дружной толпой пошли в недальнюю посадку, тоже поискать грибов. Эту посадку в деревне давно звали «детской», взрослые за грибами ездили в лес, а здесь было раздолье для мелких, недалеко, да и приучались быстро находить грибы. Вот и сейчас, пришедшие через час мелкие грибники шумно и весело обсуждали результаты «тихой охоты».

— Дядь Саш, из Саньки такой толковый грибник выйдет, смотри он сколько грибов нашел!

У сына от восторга не находилось слов:

— Папа, я сам… сам нашел!!

— Ты, Санек, молодец, глазастый, — прогудел баушкин правнук, — я-то мимо прошел, а он, дядь Саш, в травище углядел, смотри, какой гриб, прямо царь!

Белый действительно выглядел внушительно. Маришка расцеловала всех грибников:

— Спасибо вам, ребятки!

Позвонил Козырев, интересуясь, как отдыхается.

— Слушай, Иван, я даже не знаю, как всё выразить, я ж толком никогда не был в деревне… А сейчас… не подберу слов… с утра был в лесу, белых набрал! Я сам, не на рынке покупал, а сам их собирал! Сказать что я в восторге, ничего не сказать: О-бал-ден-но! Теперь я и Лёшку, и тебя понимаю, почему вы все лето из деревни не вылазите, чистый кайф!! Санька мой, представь, тоже в посадке грибы нашел, а уж баня… меня вчера Шишкины чуть не уморили… Короче, Игнатьич, я мужик недоверчивый, но эта ваша Каменка… это нечто!! Спасибо, Иван, особенно за твоего Лёшку!

Дед горделиво сказал:

— Да, внук у меня сокровище сокровищное! Я к концу недели приезжаю, надо мужика в школу собрать, а так неохота из деревни уезжать. Только и надежда на сухую осень, дом бы перестроить, чтоб к весне уже полностью отделать, моих-то теперь не загонишь на Кипр, им тут привольнее.

— Иван, а ты меня на пару недель на Кипре пустишь пожить, Саньке море-то очень нужно, хочу своих свозить. В отель не хочу, надо бы по-домашнему, планировал домик снять где-нить…

— Нет проблем! Я, может, с вами своих девиц с Ивановной пошлю, пусть лето продлят. А мы с Лёхой учиться будем. Волнуюсь немного за него, как-то в школе пойдет?

— И ты ещё сомневаешься? Он у тебя, я посмотрел, в большом авторитете у деревенских, опять же, майор Шишкин их хорошо поднатаскал, я ж в свое время долго занимался борьбой, кой чего понимаю.

— Уважил, Сергеич, уважил, распирает гордость за Лёшку!

К вечеру под охи и вздохи начали собираться домой — всем очень не хотелось уезжать, Санька кис из-за расставания с ребятками, а особенно из-за Верного. Удивил всех просьбой:

— Папа, а давай мы возьмем такого щеночка себе, чтобы у него папа был Верный, ведь сынок такой же суперский будет?

— Надо у бабы Тани спросить про щенков, есть ли такие?

Санька тут же срулил к Шишкиным:

— Санька, ты недолго, нам ещё ехать!

Вернулся успокоенный:

— Баба Таня сказала, что щеночки бывают, надо будет присмотреть от какой мамы-собачки, чтобы умная была как Верный!

Нагрузились компотами, яблоками, сливами, грибами. Баба Таня принесла три литра молока Зорькиного.

— У вас такого нету. Санька, чтоб ел как следоват!! Иначе в деревню не приезжай, ты мужик или как? Вон, как Тимошка надо стать!

Расцеловалась со всеми, перекрестила на дорожку и замерла, увидев, как Санька обнимает Верного изо всех своих силёнок и приговаривает:

— Ты не думай, я к тебе обязательно приеду, ты самая лучшая собачка! Я тебя очень люблю!

А её самодостаточный и неласковый пёс стоически выдерживает эти обнимашки и шумно сопит ребенку в ухо. Когда машина отъехала, Верный как-то по-стариковски вздохнул, потом опустив морду, поплелся за бабой Таней.

— Ну чего ты, не скучай, он приедет ещё! — утешала его Макаровна. — Вот, Валь, никогда за ним такого не замечала, глянь, как Санька ему в душу запал. Это ж детишков летом много бывает, а он, глянь, одного только и выделил из всех.

— Да мальчишка-то какой славный. Искренний, журчит как, вон, родничок наш. Володя так рад, уж больно тяжелая жизнь у них была!

— Смотри, Лёха с тобой познакомился, и как камни с горы покатилися, все лето новые люди приезжают, а и хороши, одна Феля чего стоит, я все её частушку пою, втихую: «Ох, юбка моя, юбка тюлевая, по морозу босиком зап… риваю.» Мишук услышал, весь день гоготал, глядючи на меня. А я што? Частушка она и есть частушка.

Валя засмеялась:

— Ох, баба Таня, сама хулиганка, а на деда Аникеева ругаешься. Да, народ в это лето у нас замечательный собрался. Больше всего я рада за Лёшку с детьми, он за лето совсем другой стал, и подрос и тощего цыплака не напоминает, да и Санька с мамой такого замечательного папу заимели. Лёха немного переживает за школу, как-то его в классе примут?

— О, нашел об чём печалиться! Вот увидишь, Валюш, будет он в том классе верховодить, а и подерётся если пару разов. Тоже в пользу, Мишук-то кой чему подучил!

Получалась у Козыревых последняя неделя в деревне какая-то окрашенная грустью, никто не хотел уезжать, но дед по телефону объяснил девчушкам, что надо дом перестроить, пока нет дождей, и Лёшку в школу собрать! А их с Марь Иванной и Горшковыми отправит в Бахчели на Кипр, где они покупаются в море и все покажут Саньке. Девчушки воспряли, Лёшка с ребятней проводили Тимошку, сибиряк уезжал в печали:

— Вот, баушка, зачем ты так далеко от баб Тани уехала? Я б как Аришка тут все время был! Но ты не скучай, баушка старшенькая, я на следующее лето всех достану, привезут меня к тебе! — облапив её, клятвенно обещал Тимошка.

Валя же склонялась к тому, что надо зиму жить в Москве. Все-таки тридцать шесть, не двадцать, как-то беременность пройдёт, да и Палычу ездить каждый день в деревню осенью и зимой тоже сложно, погода-то непредсказуемая стала.

Баб Таня поддержала такое решение:

— Правильно, а меня навестить всегда приедете, да и Козыревский дом надо приглядывать, работнички-то сейчас всякие бывают. А и Лёха будет по выходным с Иваном приезжать, так что не печалься за меня, родишь, тогда в деревню и переберетесь на лето, а к осени и ребятёнок подрастет.

— Придется с квартирантами решать вопрос, у Володи двушка в Бирюлево, добираться дольше, да и с малышом в бабулиной квартире попросторнее будет… — задумчиво сказала Валюшка.

— Так ты им и предложи такой вариант, всяко подешевле выйдет для них — в Бирюлеве платить-то меньше!

— Поговорю, если согласятся.

— А у тебя и Клара рядышком, все приглядит за дитём если что. Когда в Израиль-то соберетесь? — После Лёхиного дня рожденья! А ты не хочешь с нами слетать? Зорьку, вон, на Томку оставишь, дней на десять, подумай, Сара обрадуется. Она там уже договорилась, через дядю Колобка, — Валя засмеялась, — он такой забавный, меня обследуют на предмет здоровья малыша в ранней стадии беременности. А там Мёртвое море, вы с Володей свои ножки после его воды не узнаете.

— Ох, заинтриговала ты меня… подумаю!

— Мам, чего думать, надо собираться и лететь пока зовут, — из-за спины бабы Тани вышел Мишук, — там вода, говорят, маслянистая, захочешь — не утонешь, попу из воды выталкивает. Я настаиваю, тебе ещё пятнадцать лет надо жить, вон Егорушку до ума довести, я-то Анчутка тот ещё — без твоих мудрых советов, как ты скажешь, «с путя собьюсь»! Валь, звони Саре пусть приглашение и на нашу Макаровну делает, а Зорька и Верный на хозяйстве останутся. Когда у Лёшки день рождения?