— Окромя водки, милок, надо ещё калину собрать.

— О, фигня вопрос. Когда, завтра?

— Нет, в конце сентября ягода будет самая хорошая для калиновки.

— Ты свистни, тебя не заставлю я ждать, — процитировал Макс.

— Вот и ладно, а то мне по кустам-то лазить… как ты скажешь-то, Лёш?

— Стрёмно, баба Таня!

— Во, именно так!

Мишук утащил Макса в дом, что-то пояснить в компе, и Макс преобразился — куда делся дурашливый парень! Видно было, как он деловито и серьёзно что-то объясняет Мишуку, а сбоку сидят, внимательно слушая, Лешка с Матюхой…

Начали расходиться, уговорившись назавтра пойти-поехать в церковь на венчание Михаила с Анастасией. Егорушку крестить решили попозже, в силу совсем малого возраста, да и у Мишука друг должен быть крёстным, давно уговор такой имелся.

Баба Таня наладилась мыть посуду, Макс аккуратно переставил её к столу:

— Сиди уж, бабуля, отдыхай! — Он ловко намывал посуду, болтая о том о сём…

— Я думала, ты совсем никудышный, а ты глянь…

— Бабуль, пять лет в общаге много чему научат, я мальчиш самостоятельный, периодами… Давай-ка лучше чайку организуй, посидим ладком…

Баба Таня заварила чай — Иван Козырев подарил, с самого Цейлону привезенный, и они долго сидели на кухне, вели беседы.

Макс рассказывал про Англию:

— Не, там классно, но знаешь, не по мне, я люблю подурачиться, пошухарить, а они… ну, как рыбы перемороженные. Вот, смотри: я к вам по нахалке приехал. А уже за своего к вечеру стал, а там… да ну их! Моя широкая русская душа там страдала. Я как-то брякнул в разговоре, что пролетаю, как фанера над Парижем… замучился объяснять, почему фанера, как она может летать? Все наши присказки, поговорки там конкретно не понимают, и гулять они так не умеют, кароч, мне там простору не хватало. Ты не думай, у меня и работа есть стоящая, это я недельку отгулов взял, ну тусуюсь иногда, а так мне вот с Лёхой интереснее, чем на всех этих… Вот сводная, Евка, та да… «Бомонд», — передразнил он неведомую Евку томным голоском.

— Сводная по кому?

— Да по бате, у него мадама так вроде неплохая — за ним смотрит, боится, не дай Бог, чего с батей — от меня зависеть придется, я ж сын-наследник… А у нас как-то не пошло с первых дней, она ко мне равнодушна. А я тем более.

— А мать твоя?

— Ох, бабуль, вопросы у тебя… Женщина, которая меня родила, где-то в Европах обитается…

— Вот почему ты дуришь-то! — баба Таня погладила рукой его по голове, — сколь тебе годов-то было тогда?

— Почти восемь… я на батю обиды не имею, он тогда зашивался между мной и работой. Да и сердце сбои стало давать, вот она и подвернулась, мадама-то, быстро Евку родила, Эванжелину, блин, а мне как бы не хватило места… я сначала от обиды дурачился. А потом привык… да так и лучше, придуркам по жизни легче.

— И что эта мадама сейчас?

— Бесится, но виду не показывает, батино слово крепкое, он давно сказал и сделал, что все мне, а они от меня зависеть станут… Честно, мне это всё до лампочки, но у него мотор стал сильно барахлить, я за него сильно гоняю. Вот и согласился на эту бодягу. Какая ты, бабуль, ушлая! Я сто лет никому про всю эту хрень не говорил, Козырь только да пара батиных старых друганов и знают, что мамашка нас оставила тогда без копья. Всё! Давай лучше про тебя поговорим, не хочу муть эту…

— Максимушко, у меня девятнадцать внучков-то, мы Шишкины, люди прямые, душа нараспашку, давай уже будешь двадцатым, пока я жива!

— Чё, ты серьезно? — вылупил глаза Макс. — Ты так шутишь?

Она приобняла его:

— Сколь тебе уже таким неприкаянным быть-то, а при нас, глядишь, и душеньке твоей теплее станет, и девку настоящую в жены тебе найдем. Вон, как Валюшку.

— Валюшку? Я б на ней хоть щас, отбил бы, да Палыча обижать…

— А дури в тебе…

— Да, знаю, много, но бабуль… дай я тебя поцелую!! Юху-ху!! У Макса бабуля теперь есть и, как ты скажешь, много сродственников!! А они тебя не..?

— Не… — она засмеялась, — сам увидишь, ты как рыба в воде у них будешь.

— Не ожидал!

— Похоже, более добрые люди в тьмутаракани живут?

— Ну, мы же здесь все на виду, да и каким забором можно от людей отгородиться! Ты помогаешь, тебе тоже, как иначе-то? На миру, как говорится и смерть красна, человеком надо оставаться в любой ситуации!

— Правильно! — из комнаты вышел Мишук, — чего вам не спится?

— Да вот, за жизнь перетираем!

— Моя маманя плохого никому не посоветует, мы её все слушаем!

— Ага, слушаете вы, с крапивою!

— Мам, ну, не ошибаться невозможно, мы по мелочи косячим, а в серьёзных вопросах — ты первый голос!

— Ладно, айдате спать! Утро скоро!

Макс спал и не услышал ни петушиную перекличку, под самым окном надрывался Валюхин петух, ни как вставшие Шишкины занимались делами, как шумели на улице ребятишки…

— Макс, ты вставать думаешь? Мы ща в церковь все уезжаем! — засунул мордаху в окно Лёха.

— Ммм, чё так рано?

— Это тебе рано. А в деревне уже полдня прошло, десять часов, так идешь или как?

— Встаю, блин, так спалось… сладко, воздух тут что ли такой усыпляющий?

Шустро собравшись, поехали с Лёхой на великах в Аксёновку, остальные соню ждать не стали. У церкви возле коляски Егорки по очереди менялись взрослые, остальные были внутри. Макс с Лёшкой потихоньку зашли, как раз, когда батюшка, читая молитву, повысил голос и он, казалось, полетел по всей церкви.

— Ну и акустика!! — крутя головой по сторонам, подумал Макс, он давным давно был в церкви, для него они, как музеи, — вызывали интерес и только. А здесь шкурой ощущалась какая-то особенная атмосфера. Было празднично — уютно, внимание его своим непрезентабельным видом привлекла недальняя икона… На цыпочках он подошел к ней и стал вглядываться.

Простая деревянная рама, в двух местах обожженная, как если бы кто-то пытался поджечь, и темный холст, типа как закопченный. На закопченном холсте видно было какого-то босоного мужика в рубище, подпоясанного простой веревкой, а рядом стояла женщина, видимо кто-то из святых. Макс стал вглядываться повнимательнее. Его заинтересовала эта икона, обычно, вроде, иконы на досках, а здесь холст… интересно как. Любопытство подняло голову — он оглянулся, кого бы попытать? Женщина, явно здешняя помощница, увидев его взгляд, тихонько подошла и шепнула:

— Потерпите, окончится венчание, я Вам все расскажу.

Макс увидел как на голову Мишука батюшка опускает корону, затем дает поцеловать какую-то икону Насте и тоже надевает ей корону, затем они пьют поочередно из чаши вино, потом, соединив их руки, обводит три раза вокруг какого-то… может, алтаря — всплыло откуда-то?..

— «Темнота ты, Макс, дремучая, ваще ничего не знаешь», — поругал он сам себя, короче, венчание ему понравилось.

Все стали поздравлять Шишкиных, а женщина сказала Максу:

— Эту икону нам отдали с совсем черным холстом, повесили вот здесь между окон, видно же что не сладко ей, иконе-то пришлось… И через месяц начали замечать, что светлеет холст-то, сначала так слабо появились очертания двух человек, а вот за полгода проявился Алексей Божий человек со святой, мы предполагаем, что это мученица Александра Римская. Вот, молодой человек, чудо какое у нас!

Макс поманил к себе Лёшку:

— Лёх, это, как я понимаю, твой святой, ты тоже Алексей! — Повторил рассказ женщины, почесал как всегда, макушку. — Надо поближе заняться, а то я темный совсем в православии, экий басурман!

Козырев-старший, услышав, поднял в удивлении брови:

— Макс, что-то ты на себя не похож сегодня?

— Представь, Игнатьич, стыдно стало. Я такой продвинутый, не хилый знаток много чего, а в православии полный ноль — знаю, что ни фига не знаю…

— Меня тоже именно здесь проняло до слез. Видимо, есть что-то недоступное нашему пониманию в таких вот небольших, не помпезных церквушках.

— Во, ты точно выразил мою мысль. Баб Таня, а взрослым креститься-то можно? Я точно не знаю, у бати спрошу, вдруг я басурман какой, некрещеный?

— Завсегда можно, ежли душа просит, — влез какой-то лысоватенький дедок. — Тебя, отрок, звать-то как?

— Ну, Макс!

— А я дед Вася, Танькин вон стародавний друг-приятель, — протянул дедок сухонькую ручку, Макс осторожно пожал её.

— Васька, ты уже здесь, без тебя, ну, никак!

— Танька, ты ж завсегда говоришь, что любопытство, оно, вишь ли, молодит!

— Бабуль, ты молоток, в таком возрасте и поклонник имеется? Я заинтригован! — Макс был бы не Макс, если б промолчал.

А баба Таня в тон ему ответила:

— Фиг ли нам, красивым бабам!

Макс поднял кверху руки:

— Ты меня сделала! Если маманя такая, то какие остальные Шишкины?

— О, Макс, тама один одного чище, прохиндеи, но славные робяты, завсегда и помогуть и уважуть!

К удивлению всех Макс и дед Аникеев как-то подошли друг другу, а вечером, сидя на лавочке возле Шишкинской калитки, случился у них интересный разговор. Дед весь день ходил счастливый, что нашелся собеседник, ехидный, правда, иногда в открытую потешавшийся над ним, но как-то безобидно.

Вот и сейчас:

— Дед, чёт-вот на ум пришло, а ты войну помнишь?

— Танька-то только народилася тогда, а я помню как такое забудешь?

— Мне в сорок первом семь-восьмой шёл, родители совсем молодые были, да. Жили-то в Кашире, а под Каширой в деревне бабка, матери мать жила. Когда война началась батю в первые же дни призвали — трактористом был, стал танкистом, механик-водитель прозывался. Мамка на заводе, сразу же начали переходить на снаряды, дома-то совсем не бывала, вот и поехал я в Петушково. Сейчас-то нет этой деревни, а тогда, по младости лет, казалось, огромная она, да! Ока там, вон как наша Малявка, с пригорка сбегишь и всё. А мы, пацаны мелкие, чё понимали-то: ну, война, наши победят, играли, конешно, в её, правда фашистами никому не хотелось быть. Считалку, ну, как в пряталки когда, придумали, да! Лето все на Оке и провели, правда, бабка там заставляла всякий овощ собирать, огород-то был, поливать приходилося, она старалася всё, что можно, прибрать. Старики-то по приметам предсказывали сурьёзную зиму. Тогда космосу-то не было, да, примечали там по птицам, по всяким праздникам, это нонче всё перевернулося. Осень вот подошла, мамка за всё время на полдня только и появилася, привезла вещи зимние, да чего-то из продуктов. А вот уже по снегу, мы там, на бугре-то постоянно пропадали, ну и Сенька Пряхин, самый глазастый из нас углядел какие-то черные точки вдалеке. Стали смотреть, они вроде движутся, а потом поближе-то когда подкатили — мамочки, немцы! Кресты-то видно на танках, да и по виду другие, мы ж тогда марки ИС и КВ все знали. Кто постарше-то и сообразили — ребя, давай прятаться. Храбрецы, конешно, стали орать, фигушки танкам показывать, хорошо, Ока ещё не встала тогда. Сенька-то нас кто помладше за шкирмон и за бугор загнал, а три постарше остались на бугре. А ведь видно, што человеки скачут, ну и пальнул какой-то танк. Кто знает, может, попугать хотел, а может, дурной какой… Ну и разорвался снаряд-от недалече… Одного совсем, а второго осколками посекло, мы в рев, а через головы наши пушки стали по танкам палить. Страх один, все гремит, земля трясется, ранетый этот — кровища, как уж кто углядел, что мы тута в самой каше… ох и отлупила меня тогда бабка, два дня на задницу сесть не мог, да. Тот, поранетый выжил, так вот и остался весь посеченый-лицо и руки в шрамах… Отогнали танки-то, а потом видно у них, фашистов-то сил не хватило опять наведаться. Бои-то страшные были, да и морозы навалилися, а потом вот и погнали в декабре-то их от Москвы. Голодно, Макс, было, в деревне-то хоть картохи были, а городе-то…