Так вот и кончилося детство-от беззаботное. С весны до осени на огороде, в лесу всякую зелень собирали, когда грибов найдешь, когда какую рыбёшку споймать сумеешь.

Батя-то мой дважды горел в танке, живой, правда, остался, до Праги дошёл, вернее, доехал. Как выжил после ожогов-то, жуткая я тебе скажу, картина была. Вся кожа сморщенная, пол-лица в ожогах. Говорил, матушки его молитовка сберегла — крестик-от отобрали, тогда все были партейные-идейные, а молитовку он в левом кармане так и носил, второй-от раз горел на дуге, на Курской, довелося ему там быть… Много-то не рассказывал, только и сказал, посчитали врачи-то, что не жилец. Ожогов сильно много, но вот, вишь-ты, выжил, еврейка там врач была. Вот она с ним много возилася, сказывал, долго по госпиталям-то, но вот выжил. Как-то фильм про войну смотрели, «Освобождение» прозывается. Ну и показали Прохоровку-то… он как увидел, побелел весь, и неделю потом спать не мог, да. А я-то в сорок пятом тоже учеником токаря на станке работать стал. Ну тогда уже понятно было, што фрицам капец… Вот помню как-то спросил батю про войну, как да чего, а он только и сказал:

— Страшно сын, страшно видеть как люди гибнут… Вот сидишь рядом с ребятами, куришь, «цвик» пуля — и сосед уже не живой. Не приведи Господи такое испытывать! Он у меня так и не оправился от ран-то, молодой ушел, пятьдесят пять и было. Да и детишков, кроме меня не народили. Толи мамка надорвалась, толи батю сильно покорёжило. Вот так-то, Макс.

Макс долго-долго молчал:

— Мой дед, батин отец, без руки пришел, тоже дважды ранен был, жаль, маленький был, не спрашивал его, а тепрь вот и не спросишь… Знаю, что в Берлине был, и там вот в последние дни и ранило в руку.

— Помянуть надо их всех, мужики такую тяжесть на себя приняли, а и бабёнки тожа. Завтрева и помянем!