"Средний японец обеспечен сейчас электротехникой лучше, чем одеждой; одеждой лучше, чем едой; едой лучше, чем жильем". Так очень метко сформулировала суть образовавшихся в быту диспропорций газета "Майнити".

В японском языке есть слово "и-секу-дзю". На первом месте в нем стоит иероглиф "и" - "одежда", на втором "секу" - "еда", на третьем "дзю" "жилье". Порядок слогов - это не только лексика, это и жизненная философия.

Отправляясь на завод, рабочий берет из дома бенто. Рис, положенный в плоскую лубяную или жестяную коробочку, сварен в электрической кастрюле. В остальном же содержимое бенто не так уж много изменилось с военных лет, когда патриотическим обедом называли "флаг с восходящим солнцем" - красный кружок моркови, одиноко положенный на белый рис.

К полудню в деловых кварталах Токио появляются велосипедисты. Каждый рулит лишь одной рукой, а в другой держит поднос, на котором в несколько этажей наставлены миски. С непостижимой ловкостью лавируют эти подростки в густом потоке автомашин - виртуозный номер, с которым вполне можно было бы выступать в цирке. Здесь это быт. Посыльные из харчевен доставляют обед тем, кто трудится за ультрасовременными фасадами из алюминия и зеленого стекла.

Служащие, сидящие в огромном банковском зале, получают разное жалованье. Но часто и клерки и столоначальники одинаково довольствуются миской дымящейся лапши.

В целом люди стали питаться лучше. Все чаще можно встретить горожан, завтракающих на улице четвертушкой молока и булкой - правда, это в большинстве люди одинокие, бессемейные. Статистика отметила рост потребления мяса. Японец съедает его за год столько же, сколько англичанин или француз за месяц.

Перемены могли бы куда больше затронуть питание среднего японца. Но все же они налицо. А вот жилищные условия если и изменились, то в худшую сторону. Это - самое болезненное место в быту японца и самая разорительная статья в его бюджете.

Кажется невероятным, но это так: трудовая семья вынуждена тратить на жилье, как правило, не меньше, чем на питание, а иногда и больше.

Житель японского города знает, что сильнее самой изощренной рекламы действуют на воображение листки бумаги, белеющие на фонарных столбах. Кого из жителей Токио не бросали в дрожь эти самодельные объявления о сдающихся комнатах: "четыре с половиной татами"... "шесть татами"... - и номер телефона.

Татами - это плотный, пальца в три толщиной, соломенный мат из простеганных циновок. Размер его соответствует месту, на котором может улечься человек: немногим более полутора квадратных метров. Из таких матов состоят полы японских жилищ, они же заменяют собой стулья, кровати и прочую мебель. На татами ставится лишь низенький столик. Но вечерами его прислоняют боком к стене, вынимают из стенного шкафа тюфяки, одеяла, и тогда вся площадь комнаты может служить постелью.

"Культ цветущих вишен и кимоно может исчезнуть под напором западной цивилизации, но одна черта старой Японии остается неизменной: большинство японцев доныне живут, едят и спят на полу", - писал из Токио корреспондент "Юнайтед пресс интернэшнл", удивляясь приверженности местных жителей к татами.

Это, кстати говоря, излюбленный многими иностранными авторами повод пофилософствовать о "загадочной душе японца", который, дескать, вместе с обувью оставляет за порогом жилища все иностранное, воспринятое со стороны, чтобы, усевшись на татами, вновь стать самим собой.

Слов нет, своеобразная форма быта порождена природными условиями Японии. Татами не отсыревают во время ливней, не холодят зимой. Но старики и подмастерья, что ходят по домам заменять или подновлять старые татами, знают: есть и другие причины не беспокоиться за будущее их древнего ремесла. Пока с жильем туго, люди не откажутся от пола, способного служить постелью.

Большинство горожан арендуют жилье у домовладельцев. А сдаются чаще всего комнаты из шести татами. За такое самое скромное обиталище для небольшой семьи надо отдавать треть зарплаты, да еще внести шестимесячный залог при въезде.

Как ни парадоксально, жилище горожанина отличается от крестьянского не числом удобств, а наоборот - неудобств: оно и дорого, и тесно, и далеко от работы.

Центральное отопление - редкость даже в дорогих, недоступных простому человеку квартирах, хотя топить надо бы не меньше трех месяцев в году. Японцы в шутку говорят, что их дома обогреваются солнцем и дыханием. Вентилируются же они сквозняком: от раздвижных окон и перегородок немилосердно дует. Керосиновые или газовые печки, как и стародавние хибати жаровни с углем, мало спасают положение.

Два-три часа ежедневно в душных, битком набитых вагонах электрички или подземки - неизбежное добавление к жилищному кризису. Разбросанность и хаотичность городов заставляют людей делать огромные концы на работу и домой.

Самое худшее во всем этом - бесперспективность. В Японии строят много, умеют строить быстро, слаженно, добротно. Но редко бывает, чтобы, радуя взор, разом поднимался на пустыре целый жилой массив.

Городские управы ведут кое-где постройку современных многоэтажных домов. Но главный тормоз в решении жилищной проблемы - частная собственность на землю.

Есть в Японии старая пословица: "Хурма плодоносит на восьмой год, слива на третий". Торговцы недвижимостью трактуют ее нынче на другой лад: "От сливы ждать доходов три года, земля окупается в первый же". Владельцы участков и домов богатеют, пальцем не пошевелив.

"Мы научились бороться с таким опасным явлением природы, как оседание суши, - говорят японские строители. - Но мы ничего не можем поделать с другим "стихийным бедствием" - когда земля ползет вверх в своей цене. Это поистине бич наших городов..."

У Японии немало общего с Италией. Но там контраст промышленного Севера и далеко отставшего от него аграрного Юга как-то разграничен в пространстве. Здесь же крестьянки из горного селения могут за час-другой добраться на автобусе до завода, выпускающего цветные телевизоры.

Своеобразие Японии в том, что противоположные полюсы: индустриальные центры и сельская глушь сближены, как угли вольтовой дуги. Эта близость электризует, срывает с насиженных мест, толкает с гор к побережью, из сел в города миллионы людей.

Не новость, что экономический рост в капиталистических странах обостряет контрасты различных социальных слоев, различных географических районов. Особенность Японии в том, что здесь эти противоречия втиснуты и в рамки одной семьи, одной человеческой судьбы.

Торговцы дурманом

Леденящее чувство рождает этот переулок, зажатый между зловонной рекой и эстакадой, по которой то и дело с грохотом проносятся поезда электричек.

Есть в Иокогаме трущобы и похуже. Но здесь удручающее зрелище спрессованной нищеты смешивается с ощущением чего-то ненастоящего, призрачного, чего-то затаившегося и тревожного; с ощущением, которое испытываешь только в кошмарном сне.

Улица будто дремлет. Не видно, чтобы кто-нибудь из ее обитателей готовил пищу, торговался с разносчиком овощей, развешивал мокрое белье, нянчил детей.

Случайный товар в мелочной лавке - какие-то платочки, зажигалки, кружки - давно уже покрылся толстым слоем пыли. Но торговцу это безразлично, как его соседу - хозяину прачечной, который неподвижно взирает на улицу, облокотясь на груду неглаженых рубашек.

В пролетах между бетонными столбами эстакады обосновались распивочные, харчевни. По ним с утра молча слоняются какие-то опустившиеся личности с бескровными лицами и странным блеском глаз. Они присаживаются за столики, теснятся у стоек. Редко кто закажет что-нибудь поесть и уж вовсе никогда не спросит спиртного. Однако владельцы баров и закусочных, как видно, равнодушны к этому.

Квартал Хиноде-чо живет своей странной жизнью, искусственной и неправдоподобной, как театральная декорация. Чувствуется, что эта декорация готова вот-вот подняться и открыть картину куда более страшную, чем просто человеческая нужда.

Так оно и есть. Если Иокогаму японцы считают центром тайной торговли наркотиками, то Хиноде-чо - главный из таких подпольных рынков в этом порту.