ждёт Алешку нашего удел:

скакать до самого севера,

русичей ложить ой немерено!

Ой намеренно

на святую Русь пойдёт войско-рать

ни за что помирать, ни про что погибать,

в бою кости ложить да суровые:

ни за рубь, ни за два, за целковые.

Только свадебка наша кончается,

так и войско-рать собирается.

Это войско-рать

нам на пальчиках считать:

Илья Муромец да крестьянский сын;

Чурило Пленкович с тех краёв чи Крым;

Михаил Потык, он кочевник сам;

Алешенька Попович хитёр не по годам;

Святогор большой — богатырь-гора;

а Селянович Микула — оратай (плуг, поля);

ну и Добрыня Никитич рода княжеского.

И чтоб за трон не бился, был спроважен он

князем киевским да в Московию:

— Пущай там трон берёт. Вот и пристроим его,

да женим на княжне сугубо здоровой

из Мордовии иль с Ростова!

А Настасья дочь Петровична рыдала:

мужа молодого провожала

Алешу свет Поповича куда-то

на погибель иль на свадьбу новую к патлатым

русским непобритым мужикам,

сытым, пьяным прямо в хлам!

Алешка, тот тоже рыдает,

на погибель его отправляют

иль на новую сытую свадьбу:

— Там, Настасьюшка, справим усадьбу

и на север жить переедем.

Две усадьбы на зависть соседям,

одна в Киеве, другая в Москве!

— Хорошо, что ты женился на мне! —

Настенька сладко вздохнула и

мужу в котомку впихнула

яиц штук пятьсот, кур жареных восемьсот,

тыщу с лишним горбушек хлеба

и то, на что нам смотреть не треба:

платочек ручной работы —

памятка от жены. В охотку

присядет богатырь, всплакнёт, носик вытрет,

супружницу вспомнит и выйдет

мысль дурна да похабна.

В общем, заговорён платок был троекратно.

Глава 3. Воевода Микула Селянович

По-тихому дружиннички собирались,

со дворов всё, что смогли, прибрали:

кур, свиней да пшена в дорогу,

в общем, с каждой хаты понемногу.

Крестьяне, конечно же, матерились.

На недоброе отношение богатыри дивились.

Но ту злобу мужичью волчью

терпели молча,

уводя телка последнего из сарая.

Что поделаешь, доля плохая

у былинных детин могучих.

И на обещания: «Жить будете круче!» —

селяне не реагировали.

Вздохнули богатыри и двинули

на севера холодные.

Одно радовало, шли не голодные.

Хорошо ли, худо шли — расскажем далее.

Марш-бросок вроде не до Израиля,

но всё же,

прокорми-ка эти рожи!

Поэтому Микула Селянович, наш аграрий,

по харе каждому вдарил

и на котомки богатырские навесил

стопудовые замочки,

а с вином бочки

за пазуху смело засунул

и вперед дружинушки двинул.

Нет, Микулушка, конечно, не тиран:

ежедневно к обеду был пьян

и спал под берёзкою крепко,

а его дружина обедала,

так как ключик легко доставался.

А как Селянович просыпался,

так всё начинал сначала:

замочки пудовые закрывал он,

с вином бочки кидал за пазуху

и вперёд ускакивал,

на милю вперёд бежал:

«Ай, могол там не скакал?» —

бачил.

Богатыри судачат:

— Вроде Муромец Илья

воеводой был всегда.

Но история — дело тонкое.

Сегодня ты на коне, а завтра звонкие

кандалы на ноженьках, цепи.

Держись поэтому крепко

за уздечку, степной богатырь,

поезжай позади да смотри:

не бегут ли за вами черти

бедовестники —  вестники смерти.

Глава 4. Богатыри встречают бабу Ягу

Долго ли, коротко шла рать —

нам неинтересно.

Вдруг выходит из леса,

из самой глубокой чащи

чёрт и глаза таращит:

«Вы куда это, витязи ратные?

На вас копья, мечи булатные,

да кобылы под вами устали.

Отдохнуть не желаете?»

— Да, да, притомились, наверно.

Где тут, чертишка, таверна?

«Дык поблизости есть избушка

на курьих ножках, в ней дева (старушка)

пирогами всех угощает

да наливает заморского чаю,

а после печку по чёрному топит

и в баньке парит приблудных (мочит).»

Раззявили рты служивые:

— Тормози, Микула, дружину! —

орут Селяновичу с эхом. —

Утомились братья твои, приехали.

Что поделаешь, с солдатнёю спорить опасно:

на кол посадят, съедят припасы.

Развернул воевода процессию к лесу

в поисках бабьего интересу.

Подъезжают к избе, заходят.

Там баба-краса не ходит,

а лебёдушкой между столов летает,

чай заморский разливает

в чаши аршинные,

песни поёт былинные.

А на скатертях яств горами:

капусты квашеной с пирогами

навалено до потолочка.

— Как звать-величать тебя, дочка?

Девица-краса краснеет

да так, что не разумеет

имени своего очень долго:

— Кажись, меня кличут Ольгой.

— Ну, Олюшка, наливай

нам свой заморский чай!

Выпили богатыри, раскраснелись.

Глядь во двор, там банька алеет:

истоплена дюже жарко —

дров бабе Яге не жалко!

Не жалко ей и самовару,

мужланам зелье своё подливает

да приговаривает:

— Кипи, бурли моё варево;

плохая жизнь, как ярмо,

пора бы бросить её;

хорошая жизнь, как марево;

был богатырь, уварим его!

Воины пили чай и хмелели.

Лишь Потык, прислушался он к напеву,

бровь суровую нахмурил,

в ус мужицкий дунул,

усмехнулся междометием,

насупился столетием

и подумал о чём-то своём —

мы не узнаем о том.

А посему «сын полей» не пил, пригублял

да в рукав отраву выливал.

А баба Яга, то бишь Олюшка,

как боярыня, ведёт бровушкой,

глазками лукавыми подмигивает,

ласковым соловушкой пиликает

речи свои сладкие.

А брательнички падкие

на бабью ворожбу,

рты раззявили, ржут!

Вот и Алеша Попович

хочет Ольгу до колик:

норовит идти в опочивальню,

губки жирные вытирает

платочком вышиванным,

супругой в дорогу данным.

Только губы свои вытер,

так в деве красной заметил

на лице глубокие морщины,

глаз косой, беззубый рот и вымя.

В обморок упал, лежит, молчит.

А гульбище’ богатырское гудит!

Глава 5. Драка богатырей у бабы Яги

«Если есть богатырь, будет драка;

если есть на свете честь, то её сваха

в кулачных боях похмельных

да в сценах сладких, постельных.


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: