На спич маршала ответили дружными рукоплесканиями.

Все разом кричали: «Слушайте графа! Говорите, граф, говорите!» — приглашая молодого человека начать речь.

Наконец буря стихла и настала почти тишина.

Дон Луис воспользовался этим, чтобы поклониться и заговорить.

— Граждане, — сказал он, — чужой в вашей стране, сделавшись жертвой самого отвратительного замысла, я был спасен вами. Граждане этого великого, благородного города! Участие, которое вы выказываете, увеличило бы еще мою благодарность, если б это было возможно. Вы освободили меня из когтей тигра, который меня пытал, вы возвратили мне свободу, звание и положение в свете. Благодарю вас от души за все, за все!

— Браво, браво! Да здравствует дон Луис!

— Молчать!

— Слушайте, слушайте!

— Но это еще не все, благородные и великодушные граждане Соединенных Штатов, я прошу вас еще об одной последней услуге.

— Говорите, говорите!

— Я дал себе слово не мстить своему палачу; я решился забыть о хищном звере, жертвой которого я был; я хотел унести в своем сердце, покидая этот город, одно только воспоминание — воспоминание о ваших благодеяниях.

— Браво! Да здравствует дон Луис! Слушайте!

— Молчите!

— Но этот презренный, забывая произнесенный против него общественным мнением обвинительный приговор, осмеливается еще поднимать свою обесчещенную голову; неудовлетворенный страданиями, которые он мне причинил, он имел еще дерзость вызывать вас и оскорблять в лицо; своим наглым протестом против вашего приговора он скорее вас оскорбляет, чем меня. Такое нахальство заслуживает примерного наказания.

— Да, да! Законом Линча!

— Убить его!

— Тише.

— Дайте говорить!

— Это наказание, если вы позволите мне, — а я прошу у вас этой минуты во имя моей благодарности к вам — я сам сейчас произведу на ваших глазах. Спектакль еще не начинался; пусть подымут занавес, мы с ним станем на сцене лицом к лицу с пистолетами в руках и разом выстрелим по вашему сигналу. Это будет настоящий Божий суд, потому что он один может поразить виновного.

За этим странным, неожиданным предложением последовала минута оцепенения. Но американцы любят все эксцентричное, почти сейчас же раздалось оглушительное «браво», и даже женщины присоединились к нему; несколько минут продолжался неописанный шум, потом вдруг занавес поднялся, и на сцене показалось несколько человек, тащивших плантатора. Несчастный был полумертв от ужаса; он дико поводил глазами и кричал глухим голосом:

— Нет, нет! Я не хочу, не хочу!

Это было все, что он в состоянии был произнести.

— Так же труслив, как подл! — вскричал дон Луис с презрением и, бросившись из ложи, несмотря на сопротивление своих друзей, одним смелым прыжком очутился на сцене, в двух шагах от своего растерянного врага.

Тот, видя, что теперь уже ничто его не спасет, если он будет далее отказываться от поединка, и зная, что разъяренная толпа может разорвать его на клочки, казалось, пришел в себя.

— Ну, хорошо! — сказал он. — Пустите, я буду драться.

Обоих противников поставили друг против друга, одного слева, другого справа.

Им дали заряженные пистолеты.

Странное зрелище представлял этот зал, наполненный зрителями: разряженные дамы, пестревшие в своих ложах цветами и разноцветными камнями; посреди сцены маршал, готовый дать сигнал, а в глубине, на заднем плане, полукругом стоящие актеры в живописных костюмах, присутствующие также на этом ужасном зрелище, которого за минуту до того никто не мог ожидать.

Странный пролог к такой драматической опере, как «Пуритане!»

— Готовы? — спросил маршал.

— Готов, — ответил дон Луис, поклонившись.

— Готов, — повторил глухим голосом Жозуа Левис, старавшийся сохранить присутствие духа.

— Пали! — крикнул маршал.

Раздались разом два выстрела.

Жозуа Левис сделал громадный скачок, перевернулся и упал лицом на пол, не произнеся ни одного звука. Он умер, убитый наповал пулей дона Луиса, который между тем остался невредим.

— Суд свершился, — сказал маршал, — это поистине Божий суд!

Театр задрожал от бешеных рукоплесканий.

Дон Луис поклонился и исчез за кулисами, в следующую минуту он уже снова входил в свою ложу.

Занавес опустили. Но почти тотчас же оркестр заиграл увертюру, занавес взвился, и опера началась. Все слушали ее как ни в чем не бывало.

— Теперь я понимаю, почему вы спрашивали, велико ли фойе в театре, — шепнул маршал молодому человеку.

— Бог решил иначе, — ответил дон Луис, улыбаясь.

Когда актеры завладели вниманием публики, дон Луис и его друзья тихонько вышли.

Три дня спустя отряд дона Грегорио был готов. Он назначил им свидание через две недели в Форт-Снеллинге, и они бодро пустились в путь.

За два дня до их отъезда дон Грегорио простился с маршалом, которому был столько обязан, и сел на пароход, который перевез его вместе с доном Луисом и чилийским консулом в Новый Орлеан.

Вследствие этих-то обстоятельств он и очутится в Скалистых горах во главе многочисленного отряда охотников, направлявшихся вместе с ним под руководством Павлета и его друзей на поиски Валентина Гиллуа около подземного грота Серого Медведя, где он назначил ему свидание три месяца тому назад.

Читателю будет небезынтересно узнать обильную приключениями историю капитана Оливье; попросим читателя ознакомиться с этой личностью. Капитан Джон Оливье Грифитс был один из тех суровых людей, железный характер которых нелегко поддается силе обстоятельств. Бегство донны Долорес де Кастелар, так хорошо продуманное и не менее искусно выполненное, привело капитана в бешенство; но когда он узнал о безуспешном преследовании Маркотета и о результате его свидания с Черными Порогами, то ярость его не имела границ.

Теперь он ясно видел, что Искатель следов был против него, что он сам не мог открыть убежище донны Долорес де Кастелар и тем менее мог способствовать этому открытию, что похищение молодой девушки было совершено вождем индейцев Курумиллой, другом Валентина Гиллуа.

Последствия далеко не похвального поступка Джона Грифитса давали ему теперь себя чувствовать.

Ослепленный страстью, он совершил уголовное преступление, похитив молодую девушку, родители которой с таким радушием и гостеприимством приняли его в свой дом и окружили всевозможными попечениями.

Часто угрызения совести мучили его, и он, упрекая себя за недостойность поведения, давал слово загладить свою вину, но страсть часто бывает сильнее рассудка.

Увлечение капитана было так сильно, что осуществление своего доброго намерения он всегда откладывал на будущее время.

В настоящую минуту он горько раскаивался в этом колебании, так как оно было причиной крайне затруднительного положения, в котором он находился теперь.

Вот как это произошло.

Было невыносимо жарко, когда капитан Грифитс, отправляясь в Сопору, ехал вдоль берега Рио-Браво, направляясь к Пасо дель Порте.

Он был один.

Опустив поводья, он предоставил полную свободу лошади, которая шла медленным, ленивым шагом, с опущенной головой и дремля под влиянием зноя.

Направо развернулась широкой лентой желтоватая и мутная Рио-Браво; на левой стороне поднимались расположенные на вершине холма высокие, окаймленные зубцами стены великолепной асиенды; на горизонте, на левом берегу реки, кокетливо выглядывали выбеленные домики Пасо дель Порте; со стороны мексиканской виллы, на правом берегу, виднелся в густом тумане город Тексиен, недавно основанный Франклином, где капитан намеревался остаться ночевать.

Было около двух часов пополудни, когда он проезжал мимо довольно густых кустарников, часто встречаемых по дороге в Сопору, как вдруг лошадь его бросилась в сторону, и в ту же минуту из кустов выскочили четыре разбойника с свирепою наружностью и с яростью напали на него со всех сторон разом.