— Так, значит, надо идти.

— Ты думаешь?

— Мы все так думаем! — закричали в один голос охотники.

— Не можем мы оставить в беде человека, который оказал нам столько услуг, — прибавил Джонсон.

— Вот этому господину, — представил Том Трик дона Грегорио, — он поручил набрать и привести к нему сто храбрецов.

— На нас можете рассчитывать, — ответил Джонсон, — а остальные скоро найдутся.

— Нанимают на три месяца, сто пятьдесят долларов в месяц жалования, пятьдесят долларов подъемных; триста вперед и сто наградных по окончании экспедиции.

— Валентин всегда щедро расплачивается, — ответил Джонсон. — Да мы бы пошли и даром, мы готовы жизнь отдать за Искателя следов, но так как он предлагает плату, то не принять ее будет для него оскорблением. Сударь, мы готовы подписать условие.

Сказано — сделано.

— Знаете что, сударь? — сказал Том Трик, — вы уж не беспокойтесь бегать по конторам: мы приведем вам наших товарищей, через три дня у нас будет сто человек, все храбрецы, знающие пустыню как свои пять пальцев.

— Вы знаете мои условия? — ответил дон Грегорио. — Для меня всего важнее, чтоб все были такие же честные и преданные люди, как вы.

— Будьте покойны, сударь. Уж мы постараемся. Мы будем брать все людей, знакомых Валентину, а уж между его друзьями нет людей бесчестных.

— Отлично, все, значит, решено. Я даю вам полную свободу действий, друзья мои. Вы, Том Трик и Ван Джонсон, приходите ко мне в гостиницу отдать отчет, и там я уже сообщу вам, где нам встретиться, чтоб начать компанию.

— Другими словами: отправляться в поход, — прибавил Том Трик, смеясь. — А где же, позвольте спросить, находится ваша гостиница?

— Гостиница «Вашингтон», спросить дона Грегорио Перальта.

— Слушаю, сеньор. До свидания. Скоро принесем приятные вести.

Маршал и дон Диего простились с банкиром и вышли, очень довольные своим визитом.

В самом деле, лучшего нельзя было и ожидать: дон Грегорио разом нанял тридцать четыре человека, на которых вполне можно было положиться, в один день третью часть войска. Таким образом, и трех дней не понадобилось бы, чтобы набрать сто человек.

В нескольких шагах от жилища банкира друзья расстались, дав обещание друг другу сойтись опять ровно в шесть часов.

Маршал пошел по делам, а дон Грегорио домой. Он осведомился, возвратился ли дон Луис; никто его не видел.

Дон Грегорио, которого начинало тревожить это долгое отсутствие, пошел в свою комнату и принялся писать.

Около шести часов, в ту самую минуту, когда дон Грегорио собирался к маршалу, дон Луис вошел в комнату.

Молодой человек был разодет и свеж, как будто провел целый день дома.

— А! — весело закричал дон Грегорио, — наконец-то вы пришли, беглец.

— К вашим услугам, милостивый государь, — ответил молодой человек с поклоном.

— Да где же вы были целый день, что никто не видел вас?

— Просто бегал. Я еще так недавно получил свободу, что чувствую ужасную потребность в воздухе и движении; мне решительно не сидится на месте.

— Это очень понятно, но все-таки у вас была же какая-нибудь цель?

— Может быть, — отвечал он с какой-то странной улыбкой. — Я посетил окрестности; они необыкновенно живописны, я до того увлекся, что незаметно для самого себя забрел гораздо дальше, чем думал. Оттого я и опоздал и прошу извинить меня, сударь!

— Предо мной вам нечего извиняться, дитя мое, но не надо забывать, что существуют приличия и общественные условия, которым всякий обязан подчиняться.

— Это совершенно справедливо, — ответил дон Луис, улыбаясь, — но ведь я так еще недавно был рабом, и меня не следует так строго судить. К тому же, я готов сопровождать вас к маршалу.

— Я жду еще нашего друга.

— Я здесь, — ответил тот, отворяя дверь. — Мы можем идти, если угодно, дон Грегорио.

— Я готов.

— Так в дорогу! А что ваш набор? Идет?

— Лучше, чем я надеялся: я уже нанял больше трети.

— Браво! Так вам, значит, скоро можно будет отправиться в путь?

— Ах, если б скорей! С какою радостью я бы бросился в объятия своему приемному отцу! — вскричал с волнением молодой человек. — Как бы я желал уже увидеть этого верного друга моего отца!

— Терпение, дитя мое! Вот уж скоро вы увидите его.

— И вам я буду обязан этим счастьем. О, дон Грегорио, как я докажу вам свою преданность!

Они вошли к маршалу.

— В добрый час, — весело закричал тот, увидев молодого человека, — наш беглец нашелся.

— Да, сударь, — ответил дон Луис с очаровательной улыбкой, — и в отчаянии, что не воспользовался вашим любезным приглашением сегодня утром.

— Не стоит говорить об этом. Лишь бы вы теперь пришли к столу. Господа, к столу!

Обед начался.

— Вы знаете, дон Луис, — сказал маршал, — что мы идем сегодня в театр?

— Да, сударь, я имел уже честь слышать об этом от вас.

— Может быть, вы для того и пришли? — спросил он, смеясь.

— О, сударь, как можете вы думать так! Я очень люблю театр и давно не был в нем, но все-таки…

— Ну-ну, хорошо! — прервал тот. — Не оправдывайтесь, это лишнее.

— Идет, кажется, опера «Puritani». Это превосходное произведение, и я с величайшим удовольствием снова прослушаю его. Хорошая здесь труппа?

— Не знаю, право, это бродячая итальянская труппа; примадонну ужасно хвалят, как я слышал. Впрочем мы сами услышим.

— А помещение театра каково?

— Довольно хорошо для провинциального театра, который почти всегда закрыт.

— Есть там фойе?

— Как есть ли фойе? Конечно есть, и даже очень хорошее; это самое лучшее из всего, что есть в театре.

— Я надеюсь, вы мне покажете его?

— С величайшим удовольствием.

— А хорошие у нас места?

— Наша ложа около губернаторской и как раз против сцены.

Дон Луис улыбнулся.

— Я вижу, — сказал он, — что благодаря вам мы прекрасно проведем вечер.

Когда обед кончился, все поднялись и прямо отправились в театр, куря и болтая.

Когда они вошли в ложу, занавес еще не был поднят, но театр был битком набит.

Американцы замечательные энтузиасты; они восхищаются всем, что кажется им необыкновенным.

Дело дона Луиса наделало ужасно много шуму в городе, Жозуа Левиса все осуждали, и во всех общественных местах ему плохо приходилось.

Когда дон Луис вошел в ложу, все решительно поднялись с мест, и раздалось единодушное «браво», доказывавшее, как все население сочувствовало молодому человеку.

Дон Луис покраснел, вышел вперед и поклонился.

«Браво» и «ура» удвоились с такой силой, что весь театр задрожал.

В то же мгновение раздался свисток, и кто-то с бешенством закричал:

— За дверь мулата! Прочь раба!

Все оглянулись и увидели Жозуа Левиса, который горланил как бешеный, угрожая кулаком прежней своей жертве.

— За дверь бандита! За дверь пирата! Людоед!

— Вытолкать его!

Эти угрозы следовали одна за другой с невероятной быстротой. Многие повскакали на скамьи; одни старались взобраться в ложу плантатора, не перестававшего кричать, другие бросились в коридор и бежали в ложу, крича и толкаясь.

Дон Луис, спокойный и улыбающийся, ждал, пока водворится порядок.

Но шум, напротив, принимал все более и более ужасные размеры, и публика, разъяренная вызывающим видом плантатора, готова была, казалось, на все.

Дон Луис наклонился к маршалу и сказал ему несколько слов.

Маршал улыбнулся, кивая головой в знак согласия и, став подле молодого человека, крикнул таким громовым голосом, что заглушил шум.

— Американские граждане, свободные жители города Сен-Луи в штате Миссури! Граф дон Луис де Пребуа-Крансе от души благодарит вас за доказательства участия, которые вы ему даете; он сам желает выразить вам свою благодарность; слушайте его!

Американцы, несмотря на свой отъявленный республиканизм, уважают титулы; графы, маркизы, бароны и лорды всегда приняты у них с большим почетом.

Почему это? Никто не в состоянии объяснить, но это факт.