– Вы меня извините, сказал он, – я с вами за наступающий Новый год выпить хочу. Такие люди сидят. Я вас всех по фильмам знаю. Давайте выпьем шипучки. Приеду к себе в Анадырь, буду рассказывать – не поверят.

– Садитесь, – сказал Котеночкин. – Бумага есть?

– Есть. А что?

– Я вам сейчас подтверждение выдам, что вы с нами за наступающий пили.

Он нарисовал Волка. Но на этот раз, отдавая дань северному колориту, добавил беломорину и смешную ушанку.

Парень ловко откупорил бутылку шампанского, разлил по бокалам. Мы выпили. А наш новый знакомый посмотрел на часы и сказал, вздохнув:

– Эх, загулял бы я с такими людьми аж на месяц. Лаве хватило бы, – он похлопал себя по карману куртки, – но не могу. Через два часа обратный рейс.

Он пожал всем руки и ушел. И я внезапно понял, кто это такой. Веселый парень был курьером бандитской группы, которую на Колыме прозвали «Ингуш-золото».

За несколько месяцев до этого, в самом конце колымского короткого лета, я сидел в кабинете начальника отдела уголовного розыска Магаданской области.

– Вот, смотри, – сказал он мне. Подошел к сейфу, достал оттуда старую спортивную сумку, расстегнул и вынул из нее тщательно завернутую алюминиевую миску. Обычную миску, в которой в столовых Анадыря подают щи или уху.

Она была целиком заполнена тусклыми желтыми дробинками.

– Вот он, шлих, золотой песочек. Можешь взять, подержать, только смотри, чтобы, не дай бог, под ноготь не попал. Нам потом всем отделом перед начальством не оправдаться.

Он копнул авторучкой груду шлиха и вытащил три самородка: один размером со спичечную коробку, а два – с мундирную пуговицу. Все это мало походило на золото, которое мы привыкли видеть. Тусклая горка металлического песка.

Я взял самородок, потер его пальцем, снял с него налет грязи, и он засветился желтым радостным цветом.

– Изъятое золото? – спросил я.

– Нет, вещдок по делу. Мы его в ближайшие дни сдать должны. Прокурор сказал, что хватит акта о приемке шлиха.

– А почему прокуратура дело ведет?

– У притока Колымы целая война была. Там «Ингуш-золото» на базу старательской артели напало, золото хотели захватить, но не вышло: его крутой мужик караулил. Двоих положил, но и его подранили. Он в нашем госпитале лежит. Я должен к нему подъехать, постановление вручить об отказе в возбуждении против него уголовного дела. Хочешь, поедем, он, кстати, твой земляк.

В палате на койке сидел мужик лет тридцати с перебинтованным плечом.

– Здорово, Морозов, – сказал подполковник. – Я вот тебе витаминов принес.

Он вытащил из кейса пять апельсинов, положил на тумбочку.

– Вот, прочти и распишись.

– Что это? – мрачно спросил Морозов.

– А в бумажке этой написано, что ты действовал точно по инструкции, народное добро защищал, поэтому никакого превышения необходимой обороны нет, и с этой минуты ты, брат Морозов, свободен, как ветер.

– Слава богу! – Морозов улыбнулся.

– А это, Морозов, твой земляк, корреспондент из Москвы. Хочет с тобой поговорить.

Разговор у нас получился странный: о перестрелке у притока Колымы рассказывали сразу Игорь Морозов и подполковник.

Игорь Морозов родился в Москве, в Колпачном переулке. Там и живет по сей день. Отец – участковый врач, мать – библиотекарь. Квартира коммунальная, шесть семей. Комната у Морозовых двадцатиметровая, выходит больше шести метров на человека, поэтому райисполком не числил его семью среди первоочередников.

Отец хотел, чтобы он поступил в МВТУ, но когда Игорь представил, что придется еще пять лет спать в углу за шкафом и выслушивать бесконечные замечания от родителей, то решил податься в военное училище.

Школу он закончил с серебряной медалью, поэтому в знаменитое Московское военное училище имени Верховного Совета СССР, кузницу, где из детей генералов выковывали широколампасников, поступил без проблем.

Но у него отец был не военачальник, а скромный врач, поэтому лейтенант Морозов, несмотря на красный диплом, поехал в Забайкальский военный округ.

Служил как все: сначала взвод, потом – рота, пришел срок и перешел Морозов на майорскую должность начальником школы снайперов.

А тут министр обороны маршал Гречко решил реформу проводить. Начали реформировать полковые школы, готовившие сержантов, сливать школы снайперов.

Так капитан Морозов остался без должности и решил уволиться из армии.

Вернулся домой. Перспектив на будущее не было. Предложили идти в милицию или военруком в школу.

Однажды Игорь встретил школьного товарища. И тот предложил ему ехать на Колыму в старательскую артель. Два сезона он, как трактор, вкалывал на берегах колымских рек. Ему повезло: артелью командовал битый-перебитый мужик, отлично знавший, где надо мыть золото. Два сезона у артели был «фарт». Взяли много шлиха, получили большие деньги. Борис Морозов купил машину, вступил в кооператив. Этот сезон был для него последним. И в нынешнее лето «фарт» шел к артели, намыли золотишка вполне прилично.

В тот день артель ушла выше по реке в поисках нового золотоносного места, а Игорь оставили на базе стеречь технику и ждать вертолет с инкассаторами, забиравшими золото. Борис готовил себе завтрак, когда раздался шум винтов. Над лесом появился вертолет, но не привычная зеленая армейская машина с бортовым номером 036, а легкая двухцветная. Она зависла над поляной и медленно опустилась. Дверь открылась, и появились трое с автоматами Калашникова. Это были явно не инкассаторы – Игорь взял охотничий карабин с оптикой и вышел на крыльцо. Два кавказца и один русский.

– Положи карабин, друг, – крикнул один из кавказцев, – мы тебе ничего не сделаем! Давай поговорим.

– Назад! – рявкнул Морозов и щелкнул затвором. Он понял, что за люди прилетели на спортивном вертолете. Два сезона бог миловал от ингушских налетов, и вот не повезло.

– Бросай карабин, сука! – Русский сорвал с плеча автомат.

– Назад! – снова скомандовал Игорь.

Свинцовая автоматная строчка прошила по срубу. Полетели щепки и мох. Словно дубиной ударило по левому плечу, рука сразу же стала неподвижной.

Игорь упал за крыльцо, вскинул карабин и с первого выстрела завалил русского. Прижимая оружие к доскам, передернул затвор.

Перекрестье оптического прицела точно легло на силуэт одного из кавказцев. Те продолжали бить из двух автоматов. Но пули уходили. Ингуши явно не служили в армии.

Игорь спокойно, как на учебных стрельбах, плавно надавил на спусковой крючок. Черный, выронив автомат, рухнул лицом вниз. Второй бросился к вертолету.

Собрав силы, Морозов прицелился, но раненое плечо жгло огнем, рука практически не действовала. Он опять с трудом передернул затвор и, пытаясь поймать бегущего в прыгающий крест оптики, выстрелил, когда кавказец уже подбежал к машине. Но, видимо, промахнулся. Бандит влез в вертолет. Набирая высоту, машина ушла на восток.

Морозов сидел у избушки, прислонившись спиной к холодным бревнам, и пытался куском разорванной рубахи перетянуть простреленное плечо. Тут подоспели услышавшие стрельбу артельщики. По рации связались с ментами. И к вечеру на поляну сел вертолет с врачом и сыщиками из угрозыска. Морозова отвезли в Магадан и поместили в госпиталь МВД.

– Ингуши здесь давно шалят, – сказал подполковник. – Они или нападают на старателей, или обкладывают артели данью: половину добытого – им, иначе пропадешь в тайге. Знаешь, сколько людей уходят и не возвращаются?

– А куда они девают золото?

– У них есть курьеры, которые за хорошие деньги перевозят золото в Москву и на Кавказ. Конечно, мы делаем все возможное. Выявляем курьеров, изымаем золото. Но все дело в том, что наша агентура не успевает. Слишком часто бандиты меняют курьеров.

Когда мы прощались с Игорем Морозовым, подполковник сказал ему:

– Врачи говорят, что скоро ты выпишешься. Я с бригадиром договорился, он завтра твою долю привезет. Мы тебе билет купили и на самолет посадим. Так что, брат, линяй с Магадана. Черные тебе своего убитого не простят.