Кстати, с Игорем Морозовым я встретился через несколько лет в Москве. Он купил квартиру, ездил на «Волге», женился, устроился на неплохую работу. Но потом бросил ее и ушел с золотодобытчиками в Иркутскую область. Видимо, есть особая притягательность в вольной лесной жизни.

А что же с золотом, которое привозили в ресторан Центрального аэровокзала?

Расходилось оно по черным ювелирам. Часть его уходила в Узбекистан, где бухарские евреи изготавливали из него украшения. Много шлиха оседало в Дагестане: там знаменитые мастера делали насечки на кинжалы, резные бляхи для поясов, необыкновенно красивые кубки и вазы. Но и в Москве были люди, находившие применение золотому колымскому песку. Одного из них я неплохо знал по кафе «Националь». Виктор Скопин приходил туда практически каждый вечер. У него была своя компания, сидевшая обычно во втором зале в самом углу.

Витя Скопин прекрасно одевался, ездил по Москве на маленьком «остине» с правым рулем. Иномарка в личном владении в те годы – огромная редкость, а с правым рулем – вообще одна на весь город.

Карьеру свою Витя Скопин начал делать в конце 45-го года, когда из Германии стали возвращаться домой наши солдаты. Они-то и наводнили столичный ювелирный рынок немецким золотом низкой пробы. Его легко было отличить по цвету. Скопин не мудрствуя лукаво скупал привезенные кольца, браслеты, корпуса часов, пластины для зубных протезов.

Он тогда работал в подмосковном городе Кунцево в артели, выпускающей металлическую посуду, ложки, пряжки для ремней, металлические колпачки для авторучек. Вполне естественно, что в этом индустриальном гиганте были своя литейка и свой цех штамповки.

Витя сговорился с ушлым ювелиром Семеном Розенфельдом, к делу привлекли доцента-картежника из Института стали и сплавов и начали свой бизнес: Витя скупал немецкое золото, в литейке его переплавляли, доцент добавлял в сплав нужные ингредиенты, и золото принимало привычный для нашего глаза червонный отлив. Потом из него Розенфельд со товарищами в мастерской на Сретенке делал украшения под старину, ставил высокую пробу поддельным клеймом и со свистом продавал. Фирма существовала три года. А потом их повязал областной уголовный розыск совместно с БХСС.

Историю индустриального гиганта в Кунцеве рассказал мне мой друг, Игорь Скорин, который в те годы был замначальника утро Подмосковья.

Отсидев положенное, Витя вернулся в родную столицу и вновь устроился начальником цеха металлоизделий на Гончарной набережной. С приисковым золотом его свел старый подельник, Семен Розенфельд, он же подал важную мысль штамповать туфтовые царские золотые монеты – империалы из низкопробного золота. Это сегодня можно обращать капитал в доллары или открывать счета на Каймановых островах – при советской власти такого баловства не было. Поэтому деньги вкладывали в самую твердую теневую валюту – царские золотые червонцы с профилем последнего императора. Стоили они на черном рынке от 196 до 200 рублей. Хранить наворованное в золотых монетах было удобно и просто.

Мне несколько раз приходилось бывать на дачах теневых деляг, когда там шел обыск. Из земли выкапывали бидоны, или трехлитровые банки, или глиняные горшки, набитые деньгами. Несмотря на все меры предосторожности, предпринятые владельцами, из схронов доставали влажные, липкие деньги.

И я вспомнил свою командировку в забытый богом и властью городок Гасан-Кули на Каспии.

Стояла немыслимая жара, мы с начальником милиции пили зеленый чай. Записывать было тяжело, рука потела, оставляя на страницах блокнота влажные пятна.

– Пошли ко мне обедать, жена все приготовила. Выпьем, плова поедим.

Дом начальника по второму этажу окружала открытая терраса. Когда мы подошли, я заметил, что на ней развешены какие-то мелкие тряпочки. Поднявшись туда, с изумлением понял, что это коричневые сотенные и зеленые полтинники аккуратно прикреплены обычными деревянными прищепками для белья.

– А, – махнул рукой начальник, – не обращай внимания. Отец деньги сушит. Понимаешь, знатный чабан, Герой Соцтруда, депутат, а государственной сберкассе не верит. Деньги в кувшине в земле держит. Вот два раза в год и просушивает их.

Чабаны тогда получали ломово. Но старик-отец не верил никаким госструктурам, и, как я понимаю сейчас, правильно делал.

Но знатный чабан сушил деньги, заработанные честным трудом, а московские деляги были лишены этой возможности.

Представьте себе на секунду: сосед заглядывает через забор и видит пришпиленный к веревке миллион.

Вот поэтому закопанные червонцы очень ценились в этих кругах. Им-то и решил помочь Витя Скопин. В своем маленьком цехе он начал из золотого песка с соответствующими добавками лить низкопробное золото. Потом из него штамповали монеты. По количеству золота, содержавшегося в них, эти монеты и близко не лежали рядом с настоящими.

Через некоторое время в кругах московских деловых пополз слух, что есть человек, который может достать царские червонцы. Бойцы теневого бизнеса начали радостно открывать банки с влажными сотнями и нести дензнаки в общественный туалет на Трубной площади.

Заведовал им известный в прошлом московский спекулянт, крутившийся в Столешниковом еще во времена нэпа, Леня Колесо, так его звали в узких кругах, а в миру – Станислав Андреевич Колесников.

В маленькой комнате общественного туалета заключались миллионные сделки. Покупатель приходил к Лене Колесу, брал монету. Доставал из кармана свой заветный золотой червонец. Сличал. Все один к одному. Ставил монету на ребро – стоит. Проводил ею по асфальту – следов нет. Значит, золото.

Наиболее ушлые приносили кислоту, но и этот тест давал положительный эффект.

Действительно, Леня Колесо торговал золотыми монетами, только очень низкой пробы. Если натуральный царский червонец стоил 200 рублей, то продукция Вити Скопина со товарищами была не выше 40–50 рублей. Считайте сами, какой навар получался с каждой монеты.

Правда, и расходы были. Денежки уходили на зарплату рабочим, своему человеку в ОБХСС, который предупреждал о возможных неприятностях и зорко следил за всем, что могло бы помешать Витиному производству. Так бы и работало предприятие на Гончарной, если бы не глупая жадность его создателей.

Как известно, любые пуансоны рассчитаны на определенный технологический процесс. Витины порядком поизносились, и монеты стали получаться с браком. Конечно, трудно заметить сразу нечеткую цифру, букву или дефект в бороде последнего самодержца.

Но фарт не бывает вечным, и фраеров, как известно, губит жадность. Вите Скопину давно нужно было прекратить производство. Но – деньги!..

Самый крупный теневой делец Москвы Игорь Аркадьевич (фамилию не называю, так как дети его считали папу секретным конструктором), рассказывая мне о многих московских деловых комбинациях, как-то сказал:

– Почему я по сей день на свободе, сплю в своей постели, а не на шконке в лагере? Да потому, что я знал, когда надо остановиться, прекратить дело и начать новое.

Скопин не знал этого золотого правила. Через Леню Колесо он «впарил» заезжим грузинам вполне приличную партию монет. А те дома, в родном Тбилиси, проверили выгодную покупку с помощью профессиональных экспертов.

В Москву была отряжена карательная экспедиция. Перед нею поставили две задачи: разобраться с кидалами и взять под контроль выгодное производство.

Но дети гор, как всегда, погорячились и «посадили на нож» Леню Колесо, когда он выходил из Сандуновских бань.

Сыщики угрозыска, проведя обыск в общественном туалете, нашли в подсобке не только мыло, тряпки, щетки и хлорку, но и сорок царских червонцев в тайнике. Эксперты НТО в момент определили, что это за монеты и даже откуда в Москву приходило золото, использованное для их производства.

Мне рассказывал приятель, следователь с Петровки, о том, что на Гончарной Витя сидел в своем маленьком кабинете под портретом Леонида Брежнева, а ниже висел красный вымпел, сообщавший всем, что данный цех является редприятием коммунистического труда.