— Я! — ответил я. — Но мне нужна помощь. Я выбираю Ноя своим добровольцем.

Ной был доволен как слон, когда Мэри протянула ему пирог и показала, что сейчас его очередь, но сначала он посмотрел на меня для одобрения.

Это он получит за то, что ведёт себя как плохой мальчик, — прожестикулировал я. — Задай ему жару!

Улыбка Ноя обнажала кривые зубы, пока он бросал пирог в Джексона Ледбеттера, который вытер безе с лица и метнул его в Ноя, который со смехом убежал.

К тому времени, как мы закончили с Джексоном Ледбеттером, у меня была не такая уж неприятная перспектива забрать его домой, снять всю его одежду и дать немного своей запасной, раз уж мы совершенно испортили его модный наряд. Думаю, наши пироги попали ему даже в нижнее бельё.

Неплохой способ собрать деньги.

Мамин дом выглядел одиноким и заброшенным в свете позднего дня, когда мы остановились по дороге домой после сбора средств. Газон на переднем дворе разворошили грузовики и другие машины, которые приезжали и уезжали. Гигантский дуб, который с гордостью стоял слева от дома больше тридцати лет, был опрокинут торнадо и теперь находился в процессе распила и перевозки. На дворе лежало больше деревьев, а в лесу позади, через который пронёсся торнадо, торчали будто спички более маленькие деревца.

Я ушёл от остальных и побрёл к левой стороне дома. Комната деда находилась в левом углу. Окна в его комнате были выбиты. Концы штор сейчас свисали из одного из проёмов.

Я скучал по деду. Я старался не думать о его смерти, не спешил сталкиваться с осознанием, что дед не вернётся, ушёл туда, куда мы не могли пойти следом. Его смерть была такой быстрой, такой неожиданной, будто жизнь устроила автострельбу и оставила нас задыхаться от случайности и жестокости.

Я прижал свой гипс к груди, глядя на окна дедовой спальни.

Дед перестал ходить на мессы после того случая с отцом Майклом. Я вернулся домой из той поездки в Джексон, чтобы увидеть епископа, и не мог сидеть из-за того, что у меня болела задница — задница, спина, бёдра. Видимо, детский анус не самое приспособленное место для священника и его пениса.

Мама спросила, что со мной не так, почему я не могу нормально сидеть, почему я не делаю ничего, только лежу на кровати в состоянии боли и дурманящего замешательства, и я рассказал ей, что сделал отец Майкл, хотя пообещал ему, что не упомяну об этом ни слова. Мне было двенадцать, я не обладал должным словарным запасом, так что сказал ей, что отец Майкл “занимался со мной любовью”. Так я думал в то время, что мы “занимались любовью”. До меня не доходило, что меня изнасиловали или со мной плохо обращались, или что отец Майкл действовал не из любви, о которой заявлял мне. Он сделал это не однажды, не дважды, а трижды — последний раз длился всего несколько минут, прежде чем мы собрали вещи и покинули номер отеля. Мой бедный маленький анус горел огнём весь путь от Джексона до Нью-Олбани, но я старался не извиваться на сидении, потому что это злило отца Майкла.

Мама мне не поверила. А дед поверил. Маме было слишком стыдно посмотреть на мою задницу и убедиться, что всё в порядке. Деду — нет. Дед заставил меня лежать в горячей ванне около получаса, дал мне аспирин от боли в спине и уложил меня в кровать. Затем он схватил ключи от своего грузовика и уехал на том старом Форде, добрался до конца подъездной дорожки и свернул на дорогу в округ, внезапно исчезнув.

Я не знал, что он сказал добрым душам церкви Святого Франциска в Нью-Олбани тем вечером. Я больше никогда не видел отца Майкла. И дед перестал ходить на мессы.

С дедом я мог говорить о чём угодно. Совершенно обо всём. Болезненные, сбивающие с толку влюблённости в каких-нибудь мальчиков в школе, мастурбация, девичьи сиськи, и почему они меня не интересуют — с дедом не было никаких границ. Надежды, мечты, секреты, которые никогда никому не расскажешь — с дедом слова выходили легко. Когда я перестал верить в Бога. Когда я перестал любить своего папочку. Когда я хотел стать рок-звездой. Когда я не мог понять, почему не нравлюсь милому мальчику в школе. Он всегда находил способ всё наладить. Когда я научился играть на гитаре и начал писать песни, дед подбадривал меня, в то время как другие смеялись. Он прочёл мой первый короткий рассказ и сказал, что мне есть что сказать, что захочет услышать мир.

“Ох, дед”, — подумал я, стоя на месте и глядя на эти выбитые окна.

Что я буду делать без деда? Как могла моя жизнь продолжаться без него? Я так сильно по нему скучал, что это причиняло физическую боль.

Я подошёл к ближайшему окну, наступая или обходя доски, вырванный сайдинг и изоляцию. Под моими ногами хрустело разбитое стекло. Личные вещи деда уже забрали, но его шкаф по-прежнему стоял у дальней стены. Его кровать тоже была там, та, к которой я спешил, когда ночью была гроза, и мне было страшно. Я знал, что всегда могу пойти в ту кровать и быть в безопасности в руках деда, который назовёт меня “сладким”, “милым” и “малышом”, и мне не придётся ничего бояться, даже если это значило слушать храп деда.

Я долгое время смотрел на кровать и тихо плакал.

— Папочка?

Я оглянулся через плечо. Ной пришёл присмотреть за мной, его несовершенное бледное лицо было наполнено беспокойством и чувством собственничества.

Почему ты плачешь? — спросил он.

Я пожал плечами.

Он пробрался через руины, чтобы встать рядом.

Ты скучаешь по деду? — спросил он.

Я кивнул.

У тебя всегда есть я, папочка.

Я знаю.

Можешь плакать, если хочешь. Папа говорит, что плакать для тебя хорошо.

Я попытался улыбнуться в ответ.

Что бы сказал мне дед, если бы знал, что я думаю отказаться от родительских прав на Ноя?

— Это говорят твои дурные мысли, Вилли, — сказал бы он. — Ты Кантрелл, а у Кантреллов есть яйца, не так ли? Ты хочешь, чтобы твой мальчик был чёртовым христианином? Я не виню Нерона. Кто бы не повозился со столькими горящими христианами? Это будто была самая большая уличная вечеринка всех времён! Чёртовы безбожники!

Я знал, что сказал бы дед.

И он был бы прав.

Я не был лучшим отцом в мире. Я не был богат, не был успешен, даже не окончил колледж. Я был слишком свободен на своём пути, слишком разговорчив, слишком полон сомнений, слишком бунтовал. Но, несмотря на всё это, мой сын никогда не страдал от нехватки любви. И, может быть, в конце концов, именно любовь значила больше всего. Большая, дикая, неограниченная любовь, такая бешеная любовь, которой заслуживал каждый ребёнок.

Я знал, что могу дать ему это. Он всегда получит её от меня, и никак не меньше.

Я притянул сына ближе и поцеловал в макушку.

Ты знаешь, как сильно я люблю тебя? — спросил я.

Он улыбнулся.

Твоя любовь большая, как М—и—с—с—и—с—и—п—и?

Больше!

Большая, как океан?

Больше!

Большая, как небо?

Большая, как самая большая вещь в мире.

Что это?

Тупость Д—ж—о—р—д—ж—а Б—у—ш—а.

Кто это?

Не бери в голову. Я люблю тебя очень, очень сильно. Ты мне веришь?

Да. Это значит, что мы можем поехать в М-К?

Может быть…

Пожалуйста?

Ты любишь меня больше, чем картошку фри?

Он притворился, что обдумывает это.

Ты маленький засранец! — воскликнул я.

Он ехидно усмехнулся.

Бабушка хочет, чтобы мы жили с ней в её новом доме. Что ты думаешь? — спросил я.

Но бабушка живёт здесь.

Прямо сейчас она не может жить здесь. Не до тех пор, пока восстановят её дом. Так что она арендует дом. И она хочет, чтобы мы жили с ней.

Правда?

Да.

Я люблю бабушку!

Я знаю, что любишь.

Папа будет жить с нами?

Не сейчас, милый. Может, когда-нибудь…

Почему?

У него проблема. Он пытается её исправить, чтобы мы снова могли быть вместе, но это займёт некоторое время.

Я всё равно могу его видеть?

Конечно, можешь. Он твой папа.