— Это не нормально. Этому неординарному поведению есть только одно объяснение.

— Какое?

— Романтические советы Матильды Бим пятидесятых годов, должно быть, работают. Похоже, они работают прямо-таки магическим образом. Я подозревала, что они могут работать, но это превосходит все ожидания! Матильда, наверное, в восторге. Ого. Продолжай в том же духе, Джессика-разумница, — продолжает Валентина радостно. — Подлый Лео Фрост заслуживает всего, что с ним случится.

— Разве? Точно заслуживает? — уточняю я, чувствуя легкий укол вины в сердце.

Валентина понимающе смеется, и звук ее смеха громко раздается из динамиков телефона, эхом разносясь по всей комнате.

— Ох, сейчас он, может, и продемонстрировал тебе другого себя, Джессика, но подумай обо всех женщинах, что были до тебя. О тех, кого он отшвырнул, с кем вел себя, как с трофеями, не показывая свои рисунки. Ты делаешь это ради них. Ради всех женщин Лондона. Будь сильной. Ты воительница, Джессика. Воительница.

Тогда я думаю обо всех разбитых сердцах. Разбитых сердцах и других опасностях. Думаю о разбитом сердце моей матери.

— Хорошо, — отвечаю я решительно, кулаком ударяя по пуховому одеялу.

Я, Джессика Бим, — благородная и истинная охотница на грубых и жестокосердных мерзавцев с притягательными ртами.

— И пиши, — подталкивает меня Валентина. — Записывай все для меня. Абсолютно все. Пиши как ветер, моя голубка!

— Конечно. Буду писать как ветер, сто процентов. Спасибо, Валентина.

— Всегда рада. Держи меня в курсе, утенок.

— Обязательно.

— И, Джесс?

— Да?

Голос Валентины становится низким и хриплым.

— Уничтожь эту крысу.

— Ага. Само собой. Приложу все силы.

Повесив трубку, я поворачиваюсь к разлегшемуся на другом конце кровати Мистеру Белдингу.

— Во что, мать твою, я встряла? — спрашиваю я у него, вскидывая руки в воздух.

Он отвечает вылизыванием своего зада.

— От тебя никакого толку, — ворчу я и отправляюсь в ванную комнату, чтобы пописать.

Странное ощущение нервозности, что я испытывала прошлой ночью, возвращается обратно, и мне крайне необходимо проветрить голову. Лучше секретного бега не поможет ничего.

Я переодеваюсь в костюм для бега и спускаюсь вниз настолько тихо, насколько только могу. Теперь-то я знаю, какие половые доски скрипят, потому перескакиваю и двигаюсь, словно танцую ирландскую джигу.

Внизу в холле я натыкаюсь на Пич в длинном бледно-желтом платье: она выходит из кухни с чашкой с кофе в руках, а во рту, между губами, у нее зажат тост. Черт, мне-то казалось, все еще в своих кроватях.

Пич задыхается от удивления.

— Джесс, как ты рано! В чем дело? Что-то не так? Тебе снова нездоровится?

Затем она замечает мой наряд из лайкры, кроссовки и хмурится.

— Ты отправляешься на пробежку? Но я думала, Матильда сказала тебе не бегать, чтобы икры не стали мускулистыми.

Я закатываю глаза и начинаю растягиваться, держась за лестничные перила.

— Мои икры шикарны, понятно? В них проблем нет. Благодаря бегу я чувствую себя лучше. Не говори ей, что видела, как я ускользаю, хорошо?

— Ты хочешь, чтобы я хранила твой секрет?

— Ты не против? Если бабушка узнает, она расстроится, а она не расклеивалась целых два дня. Будет круто, если так будет продолжаться.

— Наш первый официальный секрет, — почти шепчет Пич, улыбаясь самой себе. Затем она ставит чашку кофе на край стола и выдыхает через нос. — Я сохраню твой секрет, Джесс. А вообще, я пойду на пробежку с тобой. Поучаствую в твоем обмане.

— О, нет, ты не обязана. Я тебе верю.

— Мне бы хотелось.

— Но… я бегаю одна. Долго бегаю.

— Тебе больше не нужно бегать одной, — говорит Пич рассудительно. — Теперь у тебя есть Леди Пи. Я побегу с тобой. Пойду переоденусь. Встретимся снаружи через пять минут.

Я пытаюсь придумать, почему должна бегать одна. Но сейчас слишком рано, и мой мозг еще не начал работать, потому в голове не возникает ни одной оправданной причины. Я киваю в знак согласия, и Пич проносится мимо меня, быстро взбегая по лестнице, чтобы переодеться.

Через пять минут после начала пробежки у меня появляется прямо-таки куча ответов на вопрос, почему я обычно бегаю одна. Наверху списка тот факт, что это время побыть наедине с собой, в тишине и покое, это время подумать и послушать музыку, сфокусироваться только лишь на сердцебиении и ощущении ветра на моей коже. У Пич другой взгляд на то, как должна проходить пробежка. Для начала, ей кажется, что «пробежка» — это эвфемизм для быстрой ходьбы с умеренным темпом и остановками на пенистый кофе. Во-вторых, Пич во время пробежки хочет говорить. И хочет говорить много. Ночью в «Твистед Спин» как будто открылся ящик Пандоры, и новая общительная Пич начала выбираться наружу, как бабочка из кокона. Что замечательно. Здорово, что она стала чувствовать себя увереннее: ее плечи больше не ссутулены, она меньше бормочет, и это круто. Но я по-прежнему единственный человек, с которым ей комфортно говорить, что значит — все, что ей хочется сказать вслух, она скажет мне. И спустя двадцать шесть лет общения с единицами у нее накопилась масса мыслей, которыми ей прямо-таки необходимо поделиться. Когда мы на полпути к Кенсингтон-Хай-Стрит, я уже немного рассеяна.

— …и тогда, на выпускном балу, все было спланировано, но Лили потеряла ключ от комнаты, и настроение, вроде как, ушло. И больше я никогда к этому не возвращалась. Это история о том, почему я все еще девственница. Тогда, в 2004, я решила…

Мой мозг тут же очнулся.

— Стой, что? — Я останавливаюсь у магазина «Маркс энд Спенсер» и поворачиваюсь к Пич. — Что ты только что сказала? Ты до сих пор девственница?

Пич кивает.

— Ага. Не потому что я так хочу, а потому что так сложилось, думаю.

— Ого, — выдыхаю я.

Я лишилась невинности в восемнадцать. На первой же вечеринке в университете, куда мы пошли с Саммер, и, по правде говоря, случилось это через неделю после смерти мамы. Мне даже представить сложно, каково это — дожить до двадцати шести лет, ни разу не сделав этого. Секс — это круто. Как она удовлетворяется? Как помогает себе в сложные минуты? Я изучаю ее с любопытством.

— Мне кое-кто нравится, — улыбается Пич, делая большой глоток воды из бутылки.

— Кто? Кто?

Она крутит свой кудрявый хвостик.

— Гэвин.

— Кто такой Гэвин?

— Наш почтальон, ау!

Ага, коренастый блондин.

— Он милый, — говорю я одобрительно, когда мы переходим дорогу.

— Я знаю. — Пич мечтательно улыбается, ее щеки наливаются румянцем. — Но он, вроде как, тоже стеснительный. Я же отношу все эти выложенные на «Ибэй» товары на почту, потому довольно часто вижу его, но мы сказали друг другу всего пару слов. Вообще, я бы хотела попросить тебя об услуге.

— Валяй.

— Я чувствую себя увереннее… когда ты рядом, понимаешь, о чем я? Мне говорить как-то проще.

Не совсем понимаю, о чем она, но, тем не менее, от ее слов у меня в груди разливается приятное ощущение.

— Так что, я надеялась, что в следующий раз, когда Гэвин принесет почту, ты откроешь двери вместе со мной. Я хочу пригласить его на свидание, только не уверена, что смогу, разве что рядом будешь ты.

Я смеюсь.

— Ты собираешься пригласить его на свидание? Это круто. — Я даю ей «пять». — Это честь для меня — жутко стоять рядом и наблюдать такой интимный момент. Боже, Пич, ты просто обязана сказать Гэвину, что у тебя для него особая доставка. О-о-ох, точно, спроси, есть ли у него большая посылка для тебя! Прошу, спроси его об этом!

— Мне правда нужно спросить об этом? — серьезно интересуется Пич, широко распахнув свои добрые серые глаза.

— Эм, нет. Я же шучу. Не говори этого… пока, во всяком случае.

— Ты странная, — хохочет Пич вымученно, будто это я в нашем дуэте своеобразная.