Николай Сергеевич говорил с горячностью и болью. Тоня поняла, что это не его постоянное, подчас излишне суетливое и напрасное беспокойство о деле, а глубокая убежденность в своей правоте.

- Не горюй, папа, - сердечно сказала она. - Надо бы нам, комсомольцам, в этом деле разобраться, да время сейчас у нас трудное. Вот погоди, сдадим экзамены - может, удастся помочь…

- Ну нет, не согласен! - решительно сказал Николай Сергеевич. - И так не в свое удовольствие живете, все для людей стараетесь. Нечего вам из-за наших стариковских дел голову ломать.

- Дела-то эти не стариковские, а государственные, сам говоришь, - суховато отозвалась Тоня.

- Вернее, могут они стать государственными. Только вы еще для государства поработать успеете. У меня и так сердце болит, что ты то в лес, то в колхоз… Когда же для себя пожить, радости набраться?

- Не понимаю я тебя. Неправильно ты меня воспитываешь!

- Вот тебе и раз! Спасибо, доченька!

- Ты не сердись. Я ведь правду говорю… И не хитри. Не про всех ты думаешь, а про меня. Если другие будут работать, ты, по-моему, возражать не станешь, еще похвалишь. А вот я, твоя дочка, должна только учиться, книжки читать, веселиться, как принцесса какая!

- Ну что ж! Плохого в том не вижу. Это у каждого отца законное желание, чтобы дочери хорошо жилось.

- А я не принцесса! Сложа руки сидеть не намерена! - Тоня разгорячилась и говорила жестко, как всегда, когда бывала задета. - И мне обидно, что мой отец… что для моего отца мои удобства важнее всего, а до остального дела нет…

- Как это - дела нет? - возвысил голос Николай Сергеевич, начиная сердиться. - Мало я с ребятами вожусь, с учениками? С тем же Мавриным? На курсы его отправил… Теперь вот он приехал, - мастера из него делать буду… А насчет Лиственнички стал бы я разве тужить, кабы мне дела ни до чего не было?

- Знаю, знаю! Не обижайся, я не то сказала.

- То-то «не то»…

- Папа, а как сильно Маврин изменился! Я ведь его видела.

- Я еще не видел, но слышал, что выровнялся парнишка. Он ведь самолюбивый, Санька. Всегда впереди хочет быть. Раньше головорезами командовал, а теперь подрос, поумнел, мечтает передовым рабочим стать… Дело понятное.

Они помолчали.

- Понимаешь, - снова начала Тоня, - что ты работаешь честно, все скажут, и я… я ведь тобой горжусь, знаю, какой ты работник. Но почему же себя ты не жалеешь, а меня от всякой тяжести уберечь хочешь? Почему ты стараешься, чтобы мне лучше всех, легче всех было? Я ведь это всегда замечала, с малых лет…

Тоня волновалась и говорила горячо, дергая отца за руку, стараясь втолковать ему то, что ей казалось совершенно ясным и бесспорным.

- Ну вот, помнишь, года три назад на прииске ничего сладкого не было… Помнишь?

- Ну?

- А ты мне плитку шоколада из города привез. Я ее разделила, ребята у нас были - Лиза, Женя, Андрей и Павлик. Всем по кусочку. И тебе с матерью. Помнишь, еще чай у нас пили?

- Помню, как же! По осколочку положила перед каждой чашкой и звала: «Айда чай с шоколадом пить!»

- Ну и что же, что по осколочку, - упрямо сказала Тоня, - зато всем! Мама сказала: «Правильно», а ты расстроился, выговаривал мне потом. Лучше, мол, сама бы съела, чем со всеми делиться.

- Ну, хватит! - оборвал дочку Николай Сергеевич. - Нечего мне наставления читать! Мать известная мировая печальница. Ей дай волю - все бы раздала. И ты в нее… А я сначала о семье думаю, а потом уже о других. И не относится твой шоколад сюда вовсе. Про дело говорили, а ты с ерундой.

- Все к одному, - тихо вымолвила Тоня. - И делом твоим, если надо будет, займемся.

- Ладно, как-нибудь один управлюсь. При матери не заводи этот разговор.

Николай Сергеевич постучал палкой в ставень, сквозь щели которого пробивался спокойный свет.

Придирчиво разбираясь в своей работе, Татьяна Борисовна постепенно пришла к выводу, что она очень плохая учительница. Правда, литературный кружок теперь работал и отношения с учениками стали лучше, но своими уроками Новикова была недовольна.

Надежда Георгиевна как-то раз, оставшись с молодой учительницей наедине, спросила:

- Давно ты мне не рассказывала, Таня, как идут дела. Довольна ли ты классом и класс тобою?

- Ребята хорошие, способные… Но что-то у меня не ладится, это ясно. Пока идет беседа или объяснение, все хорошо, а во время опроса всегда какое-то недовольство… В классе перешептываются, и тот, кого спрашиваешь, идет на место с недовольным видом… Что-то делаю не так, а что именно, не знаю.

Сабурова ничего не ответила, но пришла в десятый класс на несколько уроков литературы, а потом сказала Новиковой:

- Ты почему их так дергаешь, Таня? Ведь у тебя отвечающий ни собраться с мыслями не может, ни спокойно ответить. Ты его торопишь, подсказываешь, чуть ли не весь урок сама за него отвечаешь. Ребята этого не любят. Всегда нужно дать ученику высказаться, а потом предложить другим его поправить. Спокойнее надо!

Новикова во все глаза смотрела на директора. Она даже рот приоткрыла:

- Разве я так делаю? Не может быть! Вам показалось.

- Последи за собой - и сама убедишься.

- Что же это такое? - огорчилась Татьяна Борисовна. - Простейшая вещь - спросить ученика урок… И с этим я не могу справиться!..

- Это, кстати, вовсе не так просто, как ты думаешь. Умелый опрос практикой достигается. Ну, а настроение твое? Все попрежнему не нравится у нас? Скучаешь, рвешься отсюда? - пристально глядя на молодую учительницу, спрашивала Сабурова.

Новикова мгновенно вспыхнула и обиделась. Захотелось сказать: «Зачем меня об этом спрашивать? Разве не ясно, что тогда, в новогоднюю ночь после приезда, я вам глупостей наговорила? Сама себе я не нравлюсь, вот в чем дело!»

Но, расстроенная непониманием Надежды Георгиевны, она сухо ответила:

- Да, настроение у меня неважное.

- Я вот что думаю, - медленно продолжала Сабурова, попрежнему испытующе глядя на молодую учительницу: - пожалуй, после экзаменов можно будет отпустить тебя. Мне пишут, что к нам согласна приехать Тамара Пискунова, тоже моя бывшая ученица. На такую замену я согласна. Она справится.

- Вот как! Очень хорошо! - отозвалась Новикова.

После этого разговора она долго не могла успокоиться. Если уж Надежда Георгиевна сама предлагает отпустить ее - значит, недовольна работой. А покинуть Таежный будет очень жалко.

Татьяна Борисовна и сама не заметила, как привыкла к прииску, к школе, к своей уютной комнате в доме Кулагиных. К урокам она готовилась с увлечением, много читала. А дежурства в школьной библиотеке, куда по воскресеньям сходились молодые горняки, были для нее большим удовольствием.

Днем солнечные лучи бегали по длинным рядам некрашеных полок, взбираясь все выше и играя на позолоте книжных корешков. Вечером мирные лампы освещали столики читателей и конторку библиотекарши. Книги прятались в тени, а около барьера теснились подростки в ватниках и полушубках, переговариваясь вполголоса и разглядывая книжные богатства с откровенной жадностью. Они приносили с собою крепкие запахи овчины, свежего снега, зябкой оттепели. Татьяне Борисовне нравилось подмечать, как блестящие, полные живого, смышленого озорства глаза их наполнялись глубиной раздумья, становились восторженными, грустными или негодующими после беседы с книгой.

Однажды она спросила вихрастого паренька, возвращавшего в библиотеку «Анну Каренину»:

- Что же тебе понравилось в этой книге?

Паренек взглянул недоверчиво, но, увидев внимательное молодое лицо, оживился.

- Да, знаете, все интересно, - сказал он просто. - Видишь, как люди жили… как маялись… каждый по-своему маялся… А больше всего деревня мне понравилась. Вот как Левин косил… Мне самому приходилось… Ну просто словно побыл на покосе, травы понюхал…

Он вспомнил и старика, с которым косил Левин, и заткнутые тряпицей кувшины с квасом, и перепелиное гнездо на лугу…