Сколько времени ехали, Тоня не знала, но внезапно ей стало холодно, и она услышала изменившийся голос ветра. Нагнувшись вперед, она старалась разглядеть что-нибудь сквозь ветровое стекло. Машина шла очень медленно, а свист ветра становился все резче. Тоня поняла, что теперь ветер не утихнет и будет бушевать всю ночь. Впервые за эту зиму на землю пришел буран.

Она забеспокоилась и уже не спускала глаз с шофера, который, повидимому, тоже тревожился, озабоченно поглядывал по сторонам и бормотал что-то сквозь зубы.

Тоне удалось разглядеть какие-то строения. Шабраки, по ее расчетам, проехали уже давно. Значит, они в Белом Логу. На одно мгновение мелькнула мысль, что разумнее было бы переночевать здесь, но водитель молчал, а он, конечно, первый заговорил бы об этом, если бы было необходимо. В конце концов, осталось немного, значит надеется доехать.

Но прошло еще минут пятнадцать, и шофер обернулся:

- Плохо, Василий Никитич.

- Василий Никитич спит, - шопотом отозвалась Тоня.

- Кто спит? Ничего подобного! - сейчас же послышался спокойный голос. - Что там, Никанор?

- Не доедем. Заносит. Дороги не видать.

- Не пугай, не пугай!

Василий Никитич сел поудобнее, откашлялся и закурил.

Машина шла еще некоторое время, затем резко накренилась и стала.

- Приехали! - сказал водитель и тихо выругался.

- Вылезать? - спросил секретарь.

- Вылезайте, Василий Никитич, и вы, гражданочка. Ребят можно оставить.

Задние колеса съехали с дороги и глубоко ушли в снег. Три человека, по пояс увязая в сугробе, пытались сдвинуть машину с места.

- Нет, ничего не выйдет, - сказал Василий Никитич, выходя на дорогу и отряхиваясь. - Только поморозимся… Вот что, Никанор: залезай в машину к ребятам, укройся тулупом и спи. А мы с девушкой дойдем пешком и людей сюда отправим. Следовало бы ее оставить с детьми, да она местная, дорогу знает. Сколько до Таежного?

- Километра два, наверно, - сказала Тоня. - Но как в этакой каше дойдешь?

- Дойдем, коли нужно.

Василий Никитич зашагал вперед.

Идти было невыносимо трудно. Тоня, напрягаясь, старалась не отставать от Круглова, а он, в своей тяжелой дохе, двигался быстро и все время маячил впереди нее. Ветер резал глаза, не давал дышать, и Тоня страстно, изо всех душевных сил желала одного: чтобы он не усилился. Она видела, что сейчас буран еще не дошел до той ярости, когда люди валятся и не могут подняться, как было с Татьяной Борисовной прошлой зимой.

С трудом передвигая увязающие в снегу ноги, Тоня шла оглушенная и ослепленная, низко держа голову. Она решила, что, как всегда в трудных случаях, нужно поставить перед собой какую-то, пусть небольшую, цель и только о ней думать. И цель она себе нашла - обогнать Василия Никитича. Ей, местной жительнице, подобает привести гостя в поселок.

После долгих напрасных попыток удалось воспользоваться короткой остановкой секретаря и вырваться вперед. Теперь она шла первой, изредка оглядываясь.

Ноги у нее закоченели и плохо гнулись, сильно болел лоб от крепких ударов ветра. Как она ни старалась пониже опустить платок, он сейчас же уползал назад.

В белесом безумии крутящегося снега перед ней вдруг вырос какой-то холм. Тоня, недоумевая, как мог возникнуть посередине дороги такой сугроб, приблизилась к нему и поняла, что это засыпанная снегом машина.

Что же это значит? Каким образом она опять очутилась около машины?.. Значит, весь мучительный путь был пройден напрасно? А где Василий Никитич?.. Его не видно, они потеряли друг друга…

В отчаянии Тоня опустилась на снег около машины. Здесь ветер не так пронизывал, и она, закрыв глаза, слушала его свист. Показалось, что стало теплее, и страх охватил ее: так и замерзнуть недолго.

«Сейчас… одну минутку отдохну и поднимусь…»

Блаженная дремота мягко подбиралась к Тоне. Уже показалось, что всю ее окутывают большим пушистым одеялом, когда над самым ухом сильный голос сказал:

- Эй, спать не годится! Вставай, девушка!

Тоня открыла глаза. Перед ней в самом деле колыхалось какое-то пушистое одеяло, и она не сразу поняла, что это доха Василия Никитича. Он стоял нагнувшись, защищая ее от ветра.

- Василий Никитич, машина… - слабо выговорила Тоня.

- Ну и что же?

- Мы опять к ней пришли!

- Опять? Что ты! Это машина не наша.

Он взял Тоню за руки и заставил подняться.

- Ты приободрись, милая. Мы уже от поселка в двух шагах. Слышишь, электростанция работает, собаки лают… А машина эта, верно, директорская… Тоже, значит, оставил, а сам пешком пошел.

Тоня снова поплелась за секретарем. Грудь и спину ломило. Ноги едва двигались, но она все явственнее слышала звуки селения.

«Еще… еще немножко», - подбадривала она себя.

Они уже шагали мимо заплотов, спящих домов. Тоня шла, не разбирая дороги, не думая о том, сколько еще нужно идти, и вдруг остановилась вздрогнув. В снежном вихре тускло светился круг: это были часы на здании приискового управления.

Тоня схватила Василия Никитича за рукав и молча показала ему на здание. Он понял и свернул с дороги к крыльцу.

«Дежурный-то, во всяком случае, там, - соображала Тоня. - Только чуть-чуть отогреться - и домой… А если дежурный уснул? Не достучишься…»

Но дверь оказалась незапертой. В коридоре было светло и чудесно натоплено. Тоня, вдохнув в себя теплый, с запахом застоявшегося табачного дыма воздух, опустилась на табурет около двери.

К ним бежали люди, неизвестно почему очутившиеся здесь в эту пору. Их окружили, тормошили, раздевали.

- Василий Никитич! Товарищ Круглов! - кричали секретарю со всех сторон.

- Доехал, батюшка! Или дошел? А мы навстречу собрались, сейчас выходить хотели!..

- Да ну? - сказал секретарь, сбрасывая доху и растирая руки. - Как же узнали, что выехал? Наладили, значит, связь?

- Да-да, заработал телефон!

- Но вам, товарищи, все равно выходить придется: километрах в двух машина наша осталась, там двое ребят и шофер.

- А ну, пошли! Веревки у кого?

Мимо Тони прошагали парни с фонарями и кругами веревок. Мелькнули какие-то знакомые лица. Дверь захлопнулась, и за нею прозвучала команда:

- По веревке идти, ребята! Таштыпаев, ты, что ли, вперед встанешь?

- Братцы, а согреться нечем? - спросил Круглов.

Из своего кабинета уже спешил директор:

- Сюда, сюда, Василий Никитич! Сейчас и тебе и девушке согревающего хлебнуть дадим. Я сам час назад ввалился, чуть не замерз.

Тоня слышала все это, как сквозь вату. Кто-то снял с нее полушубок, платок, кто-то спрашивал:

- Не обморозилась? Руки как? Ноги?

- Ноги… да… - начала она. - А Надежда Георгиевна как?

До нее дошел голос дяди Егора Конюшкова:

- Лучше, лучше Надежде Георгиевне. И отец твой тут. Николай Сергеевич, здесь они! Здесь Тоня. Цела дочка!

Тоня привстала с коротким криком. Отцовские руки обхватили ее.

- Доченька! Тонюшка! - бормотал Николай Сергеевич, прижимая к себе Тоню, гладя ее по лицу жесткими теплыми руками.

Она поймала эту жилистую руку, прижалась к ней щекой и закрыла глаза.

- Николай Сергеевич, ноги не поморозила ли? Надо посмотреть. Потом нацелуетесь… Да вот пусть выпьет спирту глоток, - хлопотал дядя Егор.

Тоня хлебнула обжигающей прозрачной жидкости. Ее опять усадили, сняли валенки.

- Пустяки! Чуть-чуть прихватило, сейчас ототрем!

- Да не надо… я сама…

- Сиди, сиди, не мешай!

Отец опустился на колени и начал с силой растирать побелевшие пальцы Тони. Это было очень больно, но она, вскрикивая и морщась, все же улыбалась.

«Простил! Простил! - звучало в ее сердце. - Опять со мной, прежний, ласковый!»

Она вдруг высвободилась и тревожно спросила:

- Папа, проба на Лиственничке была, не знаешь?

- Была, дочка, была! При мне пробу брали.

- Ты на голец ходил? Зачем?

- Ну, мало ли… посмотреть, как там… - забормотал Николай Сергеевич.

- Да уж говори прямо, что сердце не выдержало! - подхватил дядя Егор.